В голове стоял звон, и слова не складывались. Она просто стояла на коленях, глядя на его живое лицо.

— Я же говорила... не хочу, — выговорила она наконец. И тут лицо её смялось, и она разрыдалась.

На несколько секунд повисла пауза.

— Пожалуй, я всё-таки слегка тебя недооценил. — Он вытащил платок и вытер ей лицо, пока на ресницах не осталось ни сгустков крови, ни ошмётков.

Она сидела, онемевшая, пока он не поднял её с пола. Руки у него едва держали, когда он тащил её за собой в ванную.

Он втолкнул её внутрь, провернул кран, включая душ, затем открыл шкафчик и достал несколько полотенец и чистую одежду.

— Приведи себя в порядок, — сказал он.

Хелена опустила взгляд на себя. Она была покрыта внутренностями. Пахло хуже, чем в госпитале. Вся эта гниль. Горло судорожно сжалось.

Она шагнула в душ прямо в одежде, и пальцы у неё дрожали, пока она заставляла себя раздеться, стягивая с себя намокшие слои так, будто сдирала кожу.

Словно Феррон нашёл гноящуюся рану и специально вонзил в неё пальцы. Под струями воды, скрытая от всего, она едва могла заставить себя выйти обратно.

Она понимала, что всего лишь оттягивает неизбежное, пока медленно вытиралась, заново заплетала косы и аккуратно закалывала их на место, прежде чем посмотреть на одежду, оставленную Ферроном. Его вещи. Брюки и рубашка.

Он здесь жил? Она медленно натянула их на себя.

И пока стояла, осторожно застёгивая знакомые пуговицы, шок начинал отступать, а на поверхность поднималась обнажённая ярость.

Когда она вышла из ванной, то приготовилась снова увидеть кошмар из крови и мяса, но комнату уже отмыли. Значит, она просидела там дольше, чем думала.

Пол вымыли. Мебель вернулась на места. Запах всё ещё держался, но от самого зрелища не осталось ничего.

Феррон сидел на стуле задом наперёд, прижимая пальцы к виску так, будто у него разыгралась чудовищная мигрень.

Хелена очень надеялась, что так и есть.

Он поднял глаза, лениво уронив руку.

— Что ж, — медленно сказал он, выговаривая каждое слово с безупречной чёткостью. Глаза его всё ещё странно серебрились. — Ты и правда полна сюрпризов.

Вид его полной нераскаянности только подлил масла в её уже кипящую ярость.

Она подошла к бару и щедро плеснула себе что-то из особенно дорогой на вид бутылки.

Сделала глоток. Вкус был резкий и горький. Она тут же пожалела о выборе; ей всегда больше нравилось вино, но, похоже, Феррон его не держал. Вероятно, оно было недостаточно крепким на его вкус.

Она стиснула зубы и всё равно выпила. Ей было абсолютно плевать, как напиток свернул ей язык и прожёг горло до самого пустого желудка.

Она зажмурилась и тут же налила себе ещё, выпив почти так же быстро.

Ей хотелось опьянеть как можно скорее. Она шевельнула пальцами и своим резонансом ощупала собственное тело, заставляя пищеварение чуть быстрее впитывать алкоголь, вгоняя его в кровь раньше, чем она сделает что-нибудь вроде того, чтобы разбить о голову Феррона все бутылки до единой.

Она закрыла глаза, тяжело провалившись в тёплое, расплывчатое облегчение.

Она редко пила, и теперь отлично вспомнила почему. Так было куда лучше, чем чувствовать себя так, как она чувствовала себя обычно: обнажённым нервом.

Она сжала стакан в руке и налила ещё.

— Думаю, хватит, — сказал Феррон у неё за спиной. — Насколько мне известно, твоя печень не регенерирует.

Она и так собиралась долить совсем чуть-чуть, но, услышав это, перевернула бутылку, выливая всё до последней капли в стакан. Часть плеснула через край, пролившись на ковёр.

— Да пошёл ты.

— Надо же, я не знал, что ты умеешь ругаться. — В голосе его звучало веселье.

Челюсть у неё сжалась, и она послала его к чёрту ещё на трёх языках.

Он приподнял бровь. — И я теперь должен воспринимать тебя серьёзнее?

— Ненавижу тебя.

Он натужно усмехнулся. — Я в курсе.

Она опустила взгляд в стакан. Ей хотелось уйти — она устала, вся дрожала и окончательно потеряла почву под ногами, — но дверь снова была закрыта. Феррон явно не собирался её отпускать. Она отошла к дивану и свернулась клубком на самом дальнем его краю, так далеко от него, как только могла.

— Ненавижу тебя, — повторила она.

— Я тебя тоже.

Алкоголь развязал ей язык. — Эта война — твоя вина. Все, кто умер. Это на твоей совести. А теперь из-за тебя у меня не останется ничего, даже когда всё закончится.

— Я должен из-за этого страдать? Ты правда думаешь, что испортить тебе жизнь — худшее, что я когда-либо делал?

Она отвернулась.

— Когда ты поняла, что ты вивимант?

Она была ещё недостаточно пьяна для такого разговора. Сделала ещё глоток. Завтра её будет рвать от похмелья.

— Надо было задуматься об этом раньше, да?

Она ничего не ответила, и он продолжил: