Это было лишь предположение, но Феррон выглядел именно таким типом. Гильдейские семьи, где были традиции браков по резонансу, давно заработали репутацию любителей блуждать по чужим постелям. Брак среди гильдий был деловой сделкой не меньше, чем дома увеселений на Западном Острове. Глаза Феррона блеснули.

— Признаю, мне нравится профессионализм, — пожал он плечами. — Чёткие границы. Никаких ожиданий. И не нужно притворяться, что мне не всё равно. — Его губы скривились при последнем слове, словно забота сама по себе была грубейшим оскорблением.

— Конечно. Очень в твоём стиле.

— Несомненно, — согласился он тонкой улыбкой.

Ей хотелось причинить ему боль, хоть как-то, хоть чем-то, что имело бы значение. Он причинял ей боль постоянно — не пытаясь, не желая, даже не зная о ней ничего. Стоило ему просто произнести её имя — и всё, она уже вещь. Его прихоть — как железная цепь на её горле.

— Ты разговариваешь с ними? Рассказываешь о своей трагичной жизни? Или просто входишь и выходишь, как можно быстрее? — спросила она с насмешливой интонацией.

Его глаза сверкнули.

— Хочешь, покажу? — его голос стал острым и холодным, как ледяная щепка. Она встретила его взгляд и вскинула подбородок.

— Ты этого не сделаешь.

Его лицо стало каменным. Она знала: если продолжит, то сможет его спровоцировать. И тогда всё наконец закончится — больше не придётся терпеть взгляды Кроутера и Илвы, выискивающих признаки того, что её изнасиловали или «использовали». Больше не придётся лежать ночами, дрожа от страха, ждать, когда это случится. Она устала ждать. Устала гадать. Как будто вечно готовилась к удару меча. Она продолжила:

— Для тебя это было бы слишком реально, верно? Если бы это был кто-то, кого ты знаешь. Думаю, именно поэтому ты этого не сделал. Ты боишься, что я нарушу твои чёткие линии, и потому придумываешь все эти оправдания про необходимость тренировки.

Мышца на его челюсти дёрнулась.

— Испытываешь меня, Марино? — его голос стал гладким и холодным, как плоская грань ножа.

Она не моргнула.

— Да. Испытываю.

Вот и всё. Обратной дороги у неё больше не было.

Он двинулся к ней через это холодное, грязное помещение, и вместо того чтобы участиться, её сердцебиение замедлилось. Каждый удар — тяжёлый, растянутый. Он наклонился, их глаза оказались на одном уровне.

— Раздевайся.

Это было всё, что он сказал.

Она не смогла пошевелиться.

Она знала: должна делать всё, что он захочет. Такова была сделка. И она сама хотела, чтобы всё закончилось — но тело не слушалось.

Она застывала, недвижимая. Комната — лишь пустое помещение с потрескавшейся плиткой и деревянным столом. И каждый штрих в выражении Феррона говорил, что он собирается совершить над ней что-то по-настоящему жестокое.

— Теперь ясно, — он улыбнулся как волк. — Это убивало тебя, да? Ждать. Ты думала, что я сделаю это сразу. Ожидание, попытки угадать, когда мне вздумается — это терзает тебя куда больше, чем сам факт, что тебе придётся меня трахнуть. Ну что ж, твоё желание исполнено. Снимай одежду, Марино.

Она едва смогла сглотнуть. В ушах зазвенело так, что она почти перестала слышать собственные мысли.

Он даже не возбуждён. Это было очевидно. Он делал это, чтобы проучить её. Кроутер ошибался. Он так отчаянно пытался добыть хоть какой-то компромат на Феррона, что убедил себя в какой-то «медленно прорастающей одержимости». Но ничего такого не было. Феррон лишь понял, во что Кроутер хотел верить. Вся операция была бессмысленной.

Её челюсть начала неконтролируемо дрожать.

— Ты ведь даже не хочешь меня. Зачем тогда ты выбрал меня? Он рассмеялся:

— Ты права, я тебя не хочу. Но владеть тобой — это никогда не надоест. Пока ты жива. Какое обещание, да? Интересно, насколько сильно я смогу заставить тебя об этом пожалеть. — Он снова сверкнул зубами. — Раздевайся, Марино. Пора увидеть, за что я плачу.

Её руки дрожали, когда она подняла их и начала расстёгивать верхнюю пуговицу рубашки.

— Тебя возбуждает власть, да? — её голос трясся от ярости, когда она заставила себя перейти к следующей пуговице. — Ты причиняешь боль, потому что это единственный способ хоть что-то почувствовать. Но теперь даже этого тебе мало, и ты ищешь новые способы. Ты заставляешь своих жертв самих отвечать за свою боль — превращаешь это в их выбор, их клятву. Вот что тебя заводит теперь. Не сам удар, а то, что ты заставляешь людей предать то, что им дорого— она усмехнулась ему в лицо: — Ты считаешь себя выше нас, потому что бессмертен, но внутри ты уже мёртв. Совсем. Она сказала это, понимая, что он, возможно, только насладится её храбростью. Но она хотя бы раз в жизни хотела это произнести.Он не рассмеялся. Напротив — вся его злоба исчезла из лица.

Он смотрел на неё, бледнея всё сильнее.

И тут что-то металлическое в стенах застонало, воздух загудел. Хелена почувствовала резонанс Феррона — неконтролируемый всплеск энергии, искажая пространство. Поэтому алхимики и были так опасны: когда они теряли контроль, их резонанс мог выйти за пределы тела. Это был боевой приём, но без контроля он превращался в чистое уничтожение.