Теперь Леда сидела рядом с несостоявшимся женихом и во все глаза следила за тем, как Старуха готовилась к странному обряду. Подкинула полено в печь и дунула так, что зола вон полетела, тотчас вспыхнул огонь, жадно накинувшись на сухую плоть дерева.

Между тем, бабка вынула из кадушки тесто и небрежно шлепнула в сельницу, а после развернула из тряпок до сей поры молчащего младенца. Тут-то он и запищал тоненько, да так жалобно, что у Леды сердце зашлось.

– Михей, а она его не обидит? Она хоть умеет с детьми обращаться…

Тот не сразу ответил, улыбаясь в густые усы:

– Глядеть боязно, так иди на двор. Сердце заячье!

– Нет, я останусь, мне интересно.

Старуха что-то бубнила себе под нос, потом ухватила ребенка и сунула в ту же сельницу, густо обмазывая его свежей квашней. А потом вытащила среди ухватов лопату на длиннющем черенке и уложила на нее малыша. Леда вздрогнула, когда поняла, наконец, истинные намерения старухи.

– Михей, что она собирается делать? Так же нельзя. Она его сожжет заживо. Ты что сидишь?!

Она уже сама хотела кинуться к ополоумевшей бабке, забрать младенца, да Медведь руку на плечо положил, словно пригвоздил к месту и рыкнул не так злобно, сколь внушительно:

– Сиди! К живу так выдюжит, если нужен здесь на что… Пусть Князь Огняный решит.

Завороженная, с остановившимся взором смотрела Леда на то, как медленно бабка протягивает к полыхающему нутру печи лопату с ребеночком. Как на пару мгновений исчезает широкий край той лопаты в раскаленном чреве, а после раздается пронзительный детский вопль. Не в силах смотреть более, зажмурилась, пока не прогудело над ухом медвежье ворчание:

– Буде, буде… прошло уж все, гляди-ка, жив малец, ну и голосище! Да открой глазоньки, уже можно.

Тогда Леда отняла от лица ладони, слезы утерла и теперь себе не веря, смотрела, как ловко старуха отдирает от кожи младенчика присохшее тесто.

– Славно пропекся, жить долго будет. Продолжит род.

Еще с полчаса она колдовала над маленьким, перекидывая его со спины на животик, разминала каждую складочку на ножках, теребила спинку, и он все больше молчал, только покряхтывая в цепких руках, а потом как пустил вверх тугую струю.

Михей смеялся довольно, а старуха притворно ворчала, кривя впалый рот в улыбке, обертывала малыша в чистые тряпочки. У Леды сразу же потеплело на душе, а от хлебного запаха, что плыл по избе, аппетит проснулся.

– На вот, сама вынеси людям, что на дворе ждут, да сама их гостинцы прими. Я к ним более не выйду, и так умаялась, спать скоро лягу. Всю ноченьку мизюрила, судьбу твою пряла, но пару узелков таки выправила.

Леда не очень-то поняла последние слова старухи, но бережно подхватила младенца и осторожно спустилась с ценной ношей по лесенке из избы. У ворот стоял пожилой мужчина в белой простой рубахе, а рядом, едва видна среди огромных лопухов, сидела на земле дородная женщина. Волосы убраны под платок, низко надвинутый на лоб. Лицо немолодое, измученное, щеки впали, глаза красны от бессонных ночей или пролитых слез.

Леда поднесла женщине сверток с ребенком и, чуть поклонившись, произнесла с волнением:

– Бабушка сказала, он будет долго жить. Теперь здоров.

Что еще сделать, не знала, но и эти слова такую радость в людей вдохнули, что мужчина кинулся спутницу свою с колен поднимать, а после, придерживая ее за локоть, попытался вместе с ней ответить Леде низким поклоном, совершенно ее смутив.

– Ну, что вы, я же просто малыша передаю, а вылечила его бабушка. Возьмите, его надо к маме отнести скорей, покормить.

Дрожащими руками женщина приняла младенца, заворковала над ним, не сдерживая новых радостных слез, а мужчина протянул Леде тяжеленькое лукошко, прикрытое холстиной. Она проводила гостей за ворота и, грустно вздыхая, вернулась в избу. Вовсе не злой оказалась хозяйка лесной усадьбы, детей исцеляет, людям помогает.

А все же нельзя здесь оставаться, надо искать путь домой. Да и какая из нее медвежья жена, даже если сам Михей – хороший… человек. Если его подстричь немного, да побрить, может и красившее бы показался, может, и привыкнуть можно. Да только сердечко девичье не дрогнуло, слово свое не сказало, а скажет ли когда, вот вопрос.

– Ну, показывай, чем тебя наши гости одарили! - окликнула старуха.

Леда послушно установила лукошко посередь столешницы, откинула светлое полотно. Надо же – короб с яйцами, кувшин с молоком, глиняная крыночка с маслом, хлебные лепешки, да ломоть сыра в чистой тряпочке. Аж слюнки потекли…

Так и захотелось сказать Машей из мультфильма: «А, может уже, покушаем уже?» Но старуха строго взглянула на Леду, покачала головой:

– За стол тебя в таком не посажу! Порты мужские сымай, достану бабскую одежу.

Сам собой сундук в углу крышку откинул, перевесилась на край льняная рубашка с тонким шитьем у ворота.

– Ну, чего застыла? Иди, разболакайся да обновы примерь.

Леда покосилась на Медведя и нехотя поплелась к сундуку. Расставаться с привычными джинсами вовсе не хотелось. Словно чуяла в душе, вот переоденется и останется в этом мире навек, а уж если за столом хлеб переломит, забудет о своем родном доме.