– Ты ж хозяюшка моя. О тебе лишь печаль да забота, и про речку я тогда лжу сказал, нипочем бы тебя упырям не скинул, так, шугнуть малость хотел, чтобы воли не брала на себя много. Ты, как я погляжу, девка шустрая, на слова скорая. Чай уже и под мужиком побывала? Сразу видно, молодайка... Нехитрое дело, может, от худой славы и бежишь в чужие края.

– Да ты… ничего ты не знаешь. Я любить хотела, а не получилось. И больше никогда не полюблю.

– Порча на тебе, что ли? Брось, я бы это мигом прознал. Чиста ты духом, и сердце у тебя доброе. Только в голове шибко думок много, а девке справной много думать не требуется. Для того есть мужик, он над ней голова.

– Ага! А женщина – шея…

– А на непокорную шею бус вязанку да покрепче затянуть, чтоб рта раскрыть не могла, не срамила мужа!

– Я мужа хочу уважать, за другого и не пойду. Я, вообще, наверно, замуж не выйду, так и помру старой девой. Никто меня не полюбит по-настоящему, а фальшивки мне не надо.

– Вот, бабы-дуры! О чем плачутся… Да была бы каша навариста, а уж ложка хлебать завсегда найдется.

– Ваше сравнение женщины с кашей довольно обидно.

– Не любо – не слушай, а врать не мешай.

– Дядя Наум, а ты кого-нибудь сам взаправду любил?

– Может, и любил, да только за тыщу лет разве всех вас упомнишь. Ну, вот, кажись, и бабкина хоромина. Туда мне ходу нет, одна пойдешь на поклон. Прощай, красавица, может, еще и свидимся, коли живы будем.

Леда неловко бухнулась на колени, и в полном недоумении разглядывала перед собой частокол из кривых заостренных бревен. О спутнике ее разговорчивом только хохоток вдали напоминал. Она снова осталась одна посреди незнакомого леса, рядом с чужой усадебкой. Небо заволокли сизые тучи, приближался вечер, хотя Леда давно счет времени потеряла.

Что же делать, поневоле придется стучать в ворота, проситься на ночлег.

Может, и отворят…

Глава 7. Болотная бабка и ее приемыш

Он пришел, лишь на час опережая рассвет;

Он принес на плечах печали и горицвет.

Щурился на месяц, хмурился на тучи,

Противосолонь обходил деревню,

И молчали ветры на зеленых кручах,

И цепные птицы стерегли деревья…

Хелависа

Какое-то время Леда топталась у высокого забора, не решаясь колотить в двери. Оглядывалась по сторонам и все большая тревога заползала в душу.

"Место здесь глухое, недоброе… Сухостой да коряги валяются, пни замшелые, мухоморы и прочие поганки под ноги лезут. И ни одного птичьего голоска не слышно, будто вымерло все живое в округе. Деревья голехоньки, без единого листочка. Хотя дальше вон, ельник зеленеет. Чащоба дремучая… Эх, дядя Наум, дядя Наум, бросил меня здесь на прямую погибель и сам трусливо удрал. А ведь я тебя вызволила от того страшненького старичка. Эх, ты…"

Наконец Леда несмело толкнула кулачком ворота, и они медленно, с громким скрежетом начали отворяться. Что ж, назвалась опенкой, полезай в кузов...

Посреди двора на высоких столбиках – подпорках, так же густо укутанных бархатистым мхом и седыми клочьями лишайника, стоял неказистый дом. Чем не «избушка на курьих ножках»? Леда испуганно поискала взглядом ступу с помелом, но ничего такого вблизи не обнаружилось.

"Дома ли хозяйка? Может, и мне убраться куда подальше, пока не поздно?"

И вдруг заметила, что тесовые ворота позади нее уже сами собой сомкнулись. Каким-то шестым чувством Леда догадалась, что так легко ее обратно не выпустят. Придется идти вперед, судьбу испытать. Двор внутри ограды густо зарос папоротником, только узенькая извилистая тропка вела к избенке. По ней-то Леда и двинулась, отводя руками перистые листья кочедыжника, едва не достававшего ей до пояса.

«Избушка, ты избушечка, как же ладно стоишь предо мной и дверцы как раз видны и махонькое окошечко сбоку, даже ничего просить у тебя не надо».

Леда остановилась у ветхой на вид лесенки в пять перекладин и громко воскликнула, стараясь вложить в голос как можно больше уверенности и веселья:

– Здравствуйте, люди добрые! Есть кто дома, принимайте гостей!

Никто не отзывался, тогда Леда подумала немного и добавила уже несколько тише и печальней:

– С миром я к вам пришла. Меня Сват Наум отправил, я его за помощь отпустила. Меня Ледой зовут, как одну древнюю царицу. К ней белый лебедь прилетал соблазнять. (вздох) А это был вовсе не простой лебедь, а небесный бог - громовержец, которому красавица приглянулась. Вот такая удивительная история.

Расстроено шмыгнув носом от недостатка слушателей, она уселась на нижнюю ступеньку спиной к запертым дверям и продолжала говорить вслух сама себе, чувствуя, что скоро заплачет от странной и неловкой ситуации.

– Потом Леда родила дитя, то есть яйцо, ну, все равно ребеночек из него вышел, а папе - лебедю хоть бы что, у него таких цариц много перебывало. И зачем меня в ее честь назвали, уж лучше бы я Лидочкой была. И так путают постоянно.

За своими грустными мыслями она едва расслышала позади себя скрип двери, но следом уже раздался хрипловатый старушечий голос:

– Чую, сказки ты мастерица сказывать, а я басенки шибко люблю, особливо про глупых девиц, что падки на тварей крылатых. Сама не из таковских будешь?