Глава 22. Свадьба

Топись, топись баенка,

Колись, колись, каменка!

Распарись, Леда – душа,

Да свет Александровна!

Ты, пойдем-ка, милая подруженька,

Ты посмой-ка красу девичью,

Что свою-то волю-волюшку…

Увидев наконец названую сестрицу, Арлета высоко брови вскинула, округлила рот в изумленье:

– Ой-ёченьки, исхудала-то как, одни глазищи на личике и остались. Ну-ко, поди сюда, так и есть, косточки торчат. Что ж ты не следил, Годар, девка наша едва на ногах стоит!

– Вот и неправда, нас везде вкусно кормили, и ни в чем не было нужды, - притворно сердясь, вырывалась Леда из рук Змеевой сестрицы, которая с новыми прибаутками ощупывала ее со всех сторон.

А после Леда добавила тихо:

– В баню хочу… Чистое все надеть. Сесть рядом с вами и чтобы Радунюшка новости сказывала.

Арлета только руками взмахнула, словно крылья расправила:

– Так вестей-то как раз от тебя ждем, голубушка! У нас все хорошо. Побратим твой лесной приходил, едва не выломал здесь ворота, пришлось пустить. Не скажу более худого, мужик дюже речистый и справный стал. Ходит гоголем, смотрит соколом. Ежели он доченьке по душе, так противу быть не желаю, сговор есть, а через годик об эту пору можно за пир честной да и кончено дело.

Сказала так и не смогла слез удержать. Леда обняла будущую золовку, сама тяжко вздохнула – ох, и нелегко будет Арлете расстаться с любимой дочкой, а как иначе, доля женская известна. Из родного гнезда на чужой двор. Хорошо, если муж ласковый, в обиду не даст. Хорошо, что Михей именно такой.

Но Арлета быстро слезы утерла, принялась по хозяйству хлопотать:

– Банька поспела давно, айда, мыть тебя стану.

Годар только усмехнулся, в свою очередь обнимая сестру:

– Недолго ей, милая, твои заботы терпеть… Назову женой, сам буду парить.

Леда головой замотала, вроде отказываясь, а у самой глаза счастьем лучились. Проговорила на местный лад:

– С тобой и вовек не пойду, уж оченно ты горяч!

Встретились взгляды, друг друга приласкали нежно, все поняли про себя, слова не нужны. А вечером остались Леда и Радунюшка в светелке одни, повели разговоры. Леда о своих приключениях рассказала, а юница испуганным шепотком поведала сердечные тайны:

– Сон мне снился давеча. Такой сон, что и сказать неловко. Будто по лесу иду, и жарко и душно мне, ажно невмоготу стало. Одежку я на поляне скинула, и тут, откуда ни возьмись, медведь. Да такой большой-пребольшой, прямо ко мне лезет. Я без сил упала, сами глазоньки закрылись, но страха не чую, будто радостно даже мне, а он… Ох, и сказать-то стыдно…

Радуня личико спрятала в ладони, дрожала всем телом:

– Он давай меня всю лизать… а язык у него горячий и шершавый и мне оттого еще жарче стало. Ой, стыд, стыдобища… только тебе и могу повиниться, ты-то не разбранишь, как маменька.

Леда закусывала губу, обнимала подругу, успокаивающе гладила по волосам и нервно подрагивающим плечикам:

«С такими снами как бы тебе раньше меня деток не народить. Созрела ягодка, налилась, раздобрела к своим шестнадцати годкам. Скоро уже круглее меня в некоторых местах будет, а там и вовсе перегонит. Ох, медведь, будет же тебе радость - смотри, береги, есть кому спросить».

Так в разговорах и ночь прошла, а потом неспешно потекли дни, один за другим. Ближе подступала осень, начали убирать овсы, хлеба и гречиху, зазвучали на полях протяжные бабьи песни, завизжали серпы над оселком.

Прибавилось хлопот и в Гнездовье, мужчины на охоте пропадали, а девки, ежели не в поле, так бродили окрест по лесам, запасали на зиму грибы, много такого добра засолили в дубовых кадушках: груздочки и опята завсегда были у местных князей в чести.

Сбились в стаи, потянулись в теплые края перелетные птицы, стонало небо от их криков прощальных. Как Михей сказывал, на кормных озерах южного леса им вольготнее зимовать - там снегов и не бывало, охотники тоже не беспокоили.

Настала пора в местных деревнях копать репу. Вдоволь наелась Леда рассыпчатой желтой каши, знатно настоявшейся в печи. Как тут не вспомнишь сказку про одного рачительного дедушку и все его семейство, что сообща вытянули из землицы сей достойнейший овощ.

Еще припомнила Леда сказки и про медведя, да только обижалась Радуня за лохматого друга, мол, неладно с ним мужик поступил, обманул дважды, запутал своими вершками-корешками:

– Вот же скаредный какой! Уделил бы Мишке-глупышу часть урожая. Глядишь, на другой год опять бы пришел помощник. Не по мне эта басенка, шибко я на того дядьку жадного сержусь!

Так в трудах и заботах миновал месяц Хмурень, что Леда про себя кликала золотым сентябрем. Далее Листопадень настал, а еще октябрь здесь Грязенем называли. Умылись пустые поля холодными дождями, тихо засыпала земля на долгую пору, готовилась отдыхать от летних родин. Сил набраться следовало для новых весенних хлопот.