Я подъехал к воротам, спрыгнул с Пепельной и взялся за калитку, но она была заперта. Из дома слышались голоса, и в светлых прямоугольниках окон мелькали темные силуэты людей, однако во дворе было пустынно.

— Эй, есть здесь кто-нибудь?! — прокричал я и подергал калитку, чтобы лязг замка привлек хозяев.

Никто не ответил и из дома не показался.

— Откройте!

Я подобрал с земли небольшой камешек и хотел запустить его в добротную деревянную дверь с вырезанным узором, как сзади услышал грубый бас:

— Только попробуй, руки переломаю.

Резко обернувшись, увидел того самого здоровяка, который сопровождал купца. В руках он держал деревянный ящик, от которого несло свежей рыбой и тиной.

— Здорово! — поздоровался я, стараясь казаться дружелюбным.

Тот не ответил и продолжил неприязненно смотреть на меня.

— Не узнал? Вы с Вениамином подходили ко мне на площади. Я — духогляд, ученик сибирского знахаря. Щеглов просил посмотреть его сына, — пояснил я.

Только сейчас его напряженное лицо просияло, и искра узнавания мелькнула в глазах.

— А, это же ты, — выдохнул он. — Чего у калитки стоишь?

— Заперто.

— Конечно, заперто. Иначе всякая шушера так и норовит забраться во двор и унести, что плохо лежит. Надо было позвонить.

Он подошел ко мне, ухватился за шнур, который я до этого принял просто за обрывок веревки, и несколько раз резко дернул.

Шнур привел в действие колокольчик, висящий у входной двери, и на всю округу разнесся радостный переливчатый звонок.

Дверь открылась, и показался сухонький старичок в поношенной ливрее. Он спустился с крыльца и заковылял к воротам, перебирая кривыми ногами.

— Кого это ты привел? — настороженно взглянув на меня, спросил старик.

— Вениамин Федорович лекаря к Ванюше пригласил.

— Чего? Это лекарь? — с сомнением протянул старик.

Я понимал недоверие, ведь жил в теле семнадцатилетнего паренька, который явно не походил на лекаря. Скорее на лакея или крестьянского сына.

— Ты не рассуждай, а ворота открывай! — прикрикнул на него мужчина.

Тот нехотя отпер засов и со скрипом распахнул ворота. Когда я завел Пепельную во двор, старик взял лошадь под уздцы и повел за дом, а мы с мужчиной поднялись на крыльцо.

— Меня Серафим зовут. А тебя? — он протянул мне большую руку.

— Степан.

— Слушай, Степан, — Серафим огляделся и понизил голос. — Ты если ничего сделать не сможешь, то сразу скажи. Намучились они с Ванькой. И его, бедолагу, намучили. Куда уж только ни возили и как только ни лечили, а толку нет. Не надо давать надежду и снова через разное их проводить. Пожалей уж Дарью Ивановну с мальцом.

— Понял. Но мог бы и не говорить, сам понимаю, — кивнул я.

— Ну тогда ладно, пошли.

Он открыл дверь и зашел первым. Я — сразу за ним. Мы оказались в просторной прихожей. Справа стояли вешалки для одежды, полки для обуви и низкие мягкие табуретки. Слева на стене висело большое зеркало в полный рост.

— Жди здесь, — предупредил меня Серафим и двинулся вглубь дома по коридору, утопающему в полутьме, я же осмотрелся.

В двух метрах от меня за распахнутыми двустворчатыми дверями виднелась большая комната. На окнах — тяжелые темные шторы, на полу — мягкий ковер, а в углу — большая печь, украшенная белыми изразцами с голубыми рисунками. Также увидел край мягкого дивана и овальный стол, накрытый белоснежной скатертью.

В воздухе витали запахи из кухни: мясного бульона, жареного лука и выпечки, а также сладкий аромат женских духов. Вдруг в коридоре вспыхнул свет, и я, прищурившись, увидел, как Серафим возвращается ко мне в сопровождении молодой стройной женщины лет тридцати.

— Про него говорил Вениамин Федорович, — пояснил он женщине. — Степаном зовут.

— Я поняла, — еле слышно ответила она, приблизившись, чуть улыбнулась уголками губ и посмотрела на меня мягким, добрым взглядом.

— Здравствуй, Степан. Меня зовут Дарья Ивановна. Говорят, ты к нам прибыл из глубинки?

— Здравствуйте, — я почему-то смутился под ее взглядом. А еще отметил про себя, что впервые вижу такие невероятно голубые глаза. — Так и есть. Долго добирались. Больше недели.

— Мой супруг рассказывал, что видел, как ты с одного взгляда определяешь болезнь. Это правда?

— Да, я из рода духоглядов и вижу болезни в виде сущностей.

— В виде сущностей? — встревожилась она. — А тебе не страшно?

— Нет, — дернул я плечом, — привык уже.

— Как же давно ты их видишь?

Я окунулся в память Степана и ответил:

— С самого раннего детства.

— Неужели никогда не боялся своих видений? — допытывалась она.

— Нет. Я ведь знал, что это такое. Родители, пока были живы, все мне объясняли. Поэтому я понимал, что сущности нереальны, просто мой дар болезни таким образом показывал.

— Получается, что ты — сирота? — упавшим голосом спросила она, и в ее глазах промелькнула жалость.

Ну уж нет! Жалеть меня точно не надо.