На следующее утро просыпаюсь и обнаруживаю на столе еду и учебники. Открываю словарь, запихивая в рот кусок кукурузной лепешки. Ясин серьезно? Хочет, чтобы я учила их местный язык?

На глаза попадается слово «свобода».

Впрочем… пару предложений я точно выучу. И скажу их на языке того, кто эту свободу у меня отнял.

17 глава

Три дня ада. В неизвестности. В этом чертовом шатре, где я уже чувствую себя забытой вещью. Каиль приносит еду по расписанию. Молча, ставит поднос и уходит. Успокаиваю себя: лучше быть забытой вещью, чем вдоль и поперек использованной. Еще бы телефон отдали или сказали, что с Гринсбургом все в порядке и он уже в Москве. И я бы, безусловно, не смирилась со своим местонахождением в пустыне, вдали от привычной жизни, цивилизации, но одной тревожной мыслью стало бы меньше.

Осматриваю шатер, цепляясь за воспоминания о Москве и о том, как в последнее время часто посылала мысли в космос, что мне все смертельно надоело и хочется изменить жизнь. Даже о переезде всерьез размышляла и составляла своего рода бизнес-план по выживанию первые несколько месяцев. Но подобные статьи расходов там учтены не были. Да и из интересного у меня сейчас не новые улочки незнакомого города, а горы песка и учебник арабского, который я пролистала от корки до корки на второй день от бешенства. Выходить мне запрещено. Да и куда идти? Возможно, тут для меня сейчас самое безопасное место.

Каиль снова приносит вечером еду, хотя я к утренней не притронулась. Оставляет стопку чистой одежды — длинные туники, платки. Мои джинсы и футболку пора бы сменить, они уже пропитались песком и потом. Но облачаться в это местное тряпье я не хочу. Мой вопрос, приехал ли Ясин, он оставляет без ответа.

И вроде когда в навигаторе съезжаешь с дороги, он часто говорит: «Маршрут перестроен», и ты едешь по новому, чтобы добраться до конечной цели. Но сейчас… сейчас я как будто по-настоящему и окончательно заблудилась и без понятия, какая эта моя конечная цель. Даже выбравшись отсюда, доверие к людям сильно подорвано, и есть вероятность, что по возвращении в Москву я сяду в тюрьму. Потому что таких, как Наумов, хитровыебанных подонков надо истреблять. Может, моя жизнь и будет загублена, но эта скотина больше никого не продаст в рабство и не определит ничью судьбу. Собственно, чем не конечная цель? Отлично. Маршрут перестроен. Через пустынные тернии и постель местного шейха — обратно в столицу, чтобы посадить своего бывшего босса. Эта мысль отчего-то придает мне сил.

На четвертый день (кажется, на четвертый, или пятый — уже сбилась со счета) я слышу рядом с шатром голоса. Один из них принадлежит Каилю, а второй — низкий, чуть-чуть грубоватый… Ясину?

Сердце пропускает удар. Я вскакиваю с кровати. Приглаживаю волосы — и тут же злюсь на себя. Зачем? Перед кем? Неужели тебе важно, какой ты перед ним предстанешь?

На самом деле важно.

Перестроенный маршрут. Мне необходимо вернуться в Москву. Я определилась с целью. И этот араб — мой единственный и последний ключик.

Дверь открывается. Ясин заходит в шатер. Один. На нем черная футболка, джинсы, на щеках легкая небритость. Окидывает взглядом комнату, задерживается на нетронутой еде, возвращается ко мне. Строго сдвигает брови:

— От тебя одни кости остались. Почему ничего не ешь? Устроила забастовку?

Хоть маршрут и перестроен, но новые нейронные связи в мозгу еще не выработались под это новое и внезапное решение. А все, что действительно хочется, — устраивать бунт. Как капризному ребенку.

— Не голодна, — вылетает дерзко, раньше, чем прикусываю себе язык.

Ясин проходит к столику, наливает себе воды. Пьет медленно, не торопясь. Я смотрю на его кадык, который двигается в такт глоткам, и почему-то это завораживает. Влажная линия на шее. И должна признать: я рада, что Ясин вернулся, и хочется надеяться, с хорошими новостями. О чем тороплюсь услышать:

— Что с Марком? Ты его отпустил?

Ясин ухмыляется и вытирает рукой рот. Молчит и разглядывает меня с насмешливым видом.

— Понятно… — сникаю я. — А отпустишь?

Ясин подходит ближе. В висках начинает стучать. Грудь тяжелеет. Реакциям тела явно не до наличия нейронных связей. Или там уже на первоначальных этапах произошла необходимая сцепка, а это уже повтор и закрепление связи?

— Ты уже это спрашивала. Есть другие вопросы?

— А ты тогда ответил, что не решил. Других вопросов у меня пока нет.

— Я и сейчас не решил. У меня были свои дела. Как ты провела время? — бросает взгляд на открытый учебник. — Удалось что-нибудь выучить?

Говорю ему слово «свобода» на арабском. Коряво и не совсем правильно. Но губы Ясина раздвигаются в ухмылке, и будто печать усталости исчезает с его лица.

Он произносит арабское слово четко, глядя на меня.

— Повтори, — требует он.