Герой действительно нашелся быстро. Правда, почему-то падать к ее ногам не торопился. Предложение сделал, да. Однако радости брак не принес. Мало того, что этот старикан требовал всяких гадостей вроде супружеского долга, так еще и вместо того, чтобы дать молодой жене блистать в столице — ему же на пользу, между прочим, все знают, что карьеры делаются не на полях сражений, а в гостиной, — увез куда-то в тьмутаракань. Вместо изысканных кавалеров — провинциальные дворянчики, вместо влиятельных дам, среди которых можно было бы занять достойное место, став хозяйкой собственного салона, — барыни в старомодных платьях, и беседы у них глупые: урожай, посевы, плуты-приказчики, цены на ткани… Тоска!

Я тряхнула головой. Вылила на нее пару ковшей воды. Полегчало.

Ладно. Что-нибудь полезное — по-настоящему полезное — в этой девятнадцатилетней головке есть? Беглые французский и английский. Берем, пригодится. Танцы. Пение и фортепиано.

М-да…

Я копалась в чужих воспоминаниях, будто в кадрах старой кинохроники.

Я размазываю по лицу слезы и сопли. Колени болят, но куда сильнее жжет седалище. И память — короткий свист, обжигающая боль, паузы между ударами страшнее самого удара. Спокойный голос маменьки: «Только потаскухи читают о незаконной страсти! Будешь стоять на коленях в углу до вечера!»

Больше Анна в жизни не раскрыла не только «Новую Элоизу», но и подобающие девице «Письма о долге женщины».

Я поежилась, плеснула еще теплой водички — согреться.

С книгами и науками ясно. Что еще? Изящное рукоделие. Безделье — грех и позор, поэтому у барышни, а позже дамы в руках всегда должна быть работа. Рисование. Учитель попался на удивление хороший, дав практически курс академической живописи. Что ж, не найду, куда себя приложить, начну писать портреты и салонные натюрморты. Буду продавать от лица мужа.

Я захихикала, представив себе это самое лицо, когда оно — он, в смысле — обнаружит свою подпись под какой-нибудь новой интерпретацией «Свободы на баррикадах». И как губернатор Светлоярска будет объяснять сие вольнодумство в Петербурге.От этой мысли я расхохоталась в голос.

Зря. Колени подкосились, и я осела прямо в таз. Чудо, что не свалилась. Рановато разбегалась.

— Барыня, да что же вы! — заохали за спиной. — Да как же… Да что ж я барину скажу, точно дитя малое, ни на минуточку оставить нельзя!

Я вытерла глаза. Отдышалась. Огляделась.

Да, изящно обставленная уборная превратилась в постирочную. Лужи. Ночнушка мокрым комом на полу. Таз с помутневшей водой. И посреди этого безобразия голая мокрая барыня. Слабая, но совершенно довольная жизнью.

Хотя бы потому, что эта жизнь у меня пока есть.

Вот только батарейка села, окончательно и бесповоротно — первый порыв бодрости, поднявший меня с постели, улетучился и навалилась слабость. Ничего. Это пройдет.

— Давайте-ка, милостивица.

Сиделка ухватила меня под мышки. Силища у этой невысокой бабы оказалась неженская — вздернула меня на ноги, будто младенца.

Я позволила Матрене вытащить себя из таза и усадить на низкую мраморную лавку у стены. Бог знает, зачем ее сюда поставили, но сейчас она пригодилась. Гравитация в этом мире работала исправно, и спорить с ней в моем нынешнем состоянии было себе дороже. Физические кондиции — как у пациента, только что отошедшего от наркоза. Вроде все работает, но с оговорками.

Спасибо, что вообще работает после того как это тело девять дней умирало. Умирало, да не умерло. Это главное. Остальное — детали.

— Ну вот, барыня. — Матрена обернула меня простыней. — Что ж вы как дитя малое, сами в таз полезли, воду расплескали всю. Я бы вам ванну набрала, как полагается, и…

— Стоп, — перебила я. — Никакой ванны.

Во-первых, ждать эту самую ванну мокрой и сидя на каменной лавке я не собиралась. Во-вторых, не хватало мне, волшебным образом избавившись от одной инфекции, тут же организовать себе вторую, плюхнувшись в ванну.

Она замерла.

— Как это — никакой?

— Вот так. Помоешь меня аккуратно, из ковшика, с мылом. И мыло достань хорошее, французское.

Вот в чем-чем, а в жадности Андрея не упрекнуть. Жену он обеспечивал, как сказано в законе, «сообразно своему состоянию». Жаль только, прежняя Анна не вдавалась в подробности, чем он зарабатывает… точнее, как он делает деньги. Явно ведь не в офисе сидит с девяти до шести.

— Барыня, так вы всегда ванну любили. Да и… — Матрена растерянно обвела рукой наше поле боя: таз, лужи, мокрые тряпки. — Непорядок.

— Плевать на порядок. Я не желаю ждать ванну.

Лицо Матрены разгладилось, как у человека, узнавшего показавшуюся поначалу странной мелодию. Барыня капризничать изволит.

— Как прикажете, голубушка.

— Вот и отлично. Начнем с головы.

— Зря вы, милостивица, волосы намочили, — заворчала сиделка, расплетая мне косу. — Как их прочесать-то теперь?

— После мытья прочешем. Медленно и печально. Поливай.

Теплая вода полилась на голову, и я зажмурилась. Господи, как же хорошо. Девять дней Анна провела в бреду и жару, и все эти девять дней никто, видимо, не счел нужным хотя бы освежить ей голову уксусом по проборам. Волосы слиплись от сала и пота, кожа чешется.

— Мыль, — приказала я.