Или в палату для буйнопомешанных.

— Григорий Иванович говорил, что при родильной горячке иногда случается временное улучшение, — произнес он задумчиво. — Перед самым концом.

— Случается, — подтвердила я. — Тем не менее я не желаю подыхать в собственном поту на грязных простынях.

— В гробу обмоют. — Как ни странно, я не услышала в его словах ехидства. Скорее — констатацию факта.

— Резонно. Однако я сказала «подыхать», а не «лежать в гробу».

Уголок его рта дрогнул. То ли усмешка, то ли нервный тик.

— Различие существенное. Но ты слишком слаба, и любые усилия могут ускорить… финал.

Как будто тебе не все равно!

Я пожала плечами.

— В этом мире известен ровно один случай вечной жизни, и тот задокументирован…

Я осеклась. Не хватало еще, чтобы меня за богохульство притянули.

— Словом, конец в любом случае один, так почему бы мне не скрасить остаток времени чистотой и нормальной, вкусной едой?

Будто подтверждая мои слова, желудок заурчал.

Заурчал! Я чуть не запрыгала от радости, спохватилась в последнюю секунду, вспомнив что не слишком твердо стою на ногах. Если вернулась перистальтика, значит, это тело действительно выздоравливает. У меня есть шанс… главное — его не профукать.

— Я распоряжусь о еде.

— Куриный бульон и сухари, — уточнила я.

Чудеса чудесами, но после нескольких дней почти полного поста лучше не рисковать.

— У тебя поменялись вкусы?

— Не только вкусы. Близость смерти вообще меняет перспективу, знаешь ли.

Военный инженер как-никак. Значит, не любимый родственничек какого-нибудь влиятельного лица, такие под пули не попадают.

— Знаю, — эхом отозвался Андрей. Смотрел он на меня по-прежнему странно. Изучающе. — Еще как меняет.

Пауза затягивалась. Я посмотрела на графин — жаль, все выпила, это бы помогло заполнить молчание. Разозлилась на себя. Ну смотрит на меня мужик — как будто мужики на меня никогда не смотрели. Ну изучает — любой бы на его месте озадачился, если бы почти готовая покойница восстала и начала строить прислугу. Мне-то что? Близок он мне не больше — и прежней Анне тоже, судя по всему, — чем случайный попутчик в поезде.

Я заставила себя посмотреть ему в глаза. Какое-то время мы снова мерялись взглядами.

— Дай-то бог, — сказал он. — Впрочем, я уже ни на что не надеюсь. Такие, как ты, не меняются.

Он шагнул за дверь, не дожидаясь моего ответа. Тут же внутрь проскользнула Матрена. В одной руке — ведро с водой, в другой — кувшин с кипятком. Но вместо того, чтобы поставить их в комнате, она прошла за ширму у стены. Повозилась там — слишком уж долго повозилась. Вернулась.

— Вы бы прилегли, милостивица. Я сейчас бинты принесу и помогу вам обмыться.

Уборная, вспомнила я. Там, за ширмой, — уборная. Помесь гардероба и совмещенного санузла.

Едва сиделка ушла, я шмыгнула в уборную. Не тратя время на разглядывание мрамора и позолоты, поставила на пол здоровенный медный таз. Нашла ковш, чтобы развести воду до нужной температуры, и наконец-то содрала ночнушку. Глянула вниз — на свое новое тело.

Мать моя женщина!

Глава 2

Бог с ними, с мелкими кровоизлияниями по всей коже. Проявления сепсиса, пройдут, если — когда! — выздоровею. Но живот от пупка и ниже наглядно демонстрировал, как старательно лечили мою предшественницу. Синяки от банок, ожоги от горчичников и крупные пузыри — то ли от них же, то ли еще от каких-то химикатов. Сочащиеся сукровицей следы пиявок, которые должны были высосать дурную кровь. Все по последнему слову науки. Ибо надобно вызвать отток крови от участка воспаления и оттянуть гнев природы от жизненно важных органов.

Попадись мне этот дикарь с ланцетом, я его его же ланцетом…

Стоп.

Григорий Иванович не дикарь. Далеко не дикарь. Он весьма образованный человек по меркам своего времени. И не факт, что лет через двести привычные мне методы не станут выглядеть дикими: вспомнить только, как изменились подходы после полной расшифровки человеческого генома.

И Андрей, похоже, действительно заботился — если не о жене, то о будущем ребенке. Как всегда, благими намерениями…

Ладно, оставим в покое историческую медицину, все равно с ней ничего не поделать. Лучше посмотрим, что мы имеем.

Девятнадцать лет. Самая красивая дебютантка позапрошлого сезона — по крайней мере так решили в свете.

«Красота — это драгоценнейший дар природы, талисман слабой и беззащитной девицы, которым она повергает к своим ногам неустрашимого героя, пленяя его навеки», — твердила маменька. И Аня верила.