Скоро Масленица. Анна очень переживала, что не сможет бывать на масленичных приемах. Танцевать на губернаторском балу. Злилась на себя, на мужа, на свою беременность. Хотела родить пораньше, а роды все не наступали…

Доживу до весны. Назло всем доживу. И до лета. И до осени. И вообще буду жить долго и счастливо. Из присущей мне вредности.

Скрипнула дверь. Я обернулась. Матрена вошла с подносом. Только вместо требуемого питья на подносе стояли глиняный кувшин, солонка, сахарница и блюдце с половинкой лимона.

— Это что? — подняла я бровь. — Набор юного кулинара?

________

О предводителе дворянства Светлоярской губернии можно прочесть в книге Светланы Томской «Не дергайся, граф! Снимаю!»:

Глава 4

Матрена поставила поднос на стол передо мной.

— Вот, барыня. Не серчайте, что все по отдельности. Пошла к кухарке, как вы велели. Федора сказала, рука не поднимется у нее продукты переводить, сказала… Прощения просим. Сказала, что коли уж вы задумали питье золой портить, то сами вы ее и мешайте.

Ну сама так сама, в первый раз, что ли. Только сначала…

Я осторожно пригубила через край кувшина. Подняла голову.

— Я. Просила. Принести. Кипяченую. Воду. — Под моим взглядом сиделка попятилась. — О чью голову разбить этот кувшин — твою или Федоры?

Даже мое, натренированное десятилетиями работы с людьми терпение начинало заканчиваться. Не надо быть гурманом, чтобы отличить сырую — хорошо хоть колодезную, а не речную — воду от кипяченой.

Муж королевы Виктории, принц Альберт, умер от брюшного тифа. В том же году от той же болезни скончались два кузена принца: король Португалии и его брат. Если уж королевские особы от таких вещей не застрахованы, я точно не собираюсь рисковать и пить сырую воду. Даже из колодца: городские колодцы не раз и не два в истории становились источником эпидемий.

Матрена выпрямилась, скрестила руки на груди, отгораживаясь от меня.

— Барыня, я ей сказала! — В ее голосе появились заискивающие нотки. — Правда сказала, и что вы осерчать можете. А она сделала по-своему. Ну да я на кухне не хозяйка, она свое дело лучше меня знает. Федора при доме еще со времен покойной барыни, матушки Андрея Кирилловича...

Отлично. Просто отлично. Каждый суслик в поле агроном, каждая кухарка в этом доме намерена управлять государством… в смысле, имеет собственное мнение. Особенно если она барина еще мальчиком помнит.

Ох, Анечка, лучше бы ты не красотой своей в зеркале любовалась, а училась прислугу строить! А мне теперь расхлебывай за тобой — что сложновато делать, когда сама едва на ногах держишься.

— Ступай назад, — приказала я. — И принеси мне кипяченую воду.

— Так котел горячий, обожжетесь!

— Ступай. Назад.

Я ждала, что Матрена продолжит защищать кухарку, ссылаться на традиции, на авторитет Федоры.

Но она только вздохнула, забрала кувшин и молча вышла.

Наверное, устала пререкаться.

Я откинулась на спинку кресла, собираясь отдохнуть, пока сиделка ходит за водой, но дверь снова скрипнула, впуская Марфу-Марго.

Девушка остановилась в двух шагах от меня, опустила глаза.

— Простите, барыня, — пробормотала она. — У вас в спальне негде гладить, так я в людской погладила. Еще раз простите.

Она ссутулилась, вжала голову в плечи. Ждала, что я сейчас заору. Или влеплю пощечину за самоуправство.

Я протянула руку.

— Давай сюда, посмотрю.

Марфа подала сверток. Я развернула полотно. Мягкое: много раз стиранное. Теплое — действительно только что гладили. В самый раз на перевязку.

Хоть кто-то в этом доме умеет молча делать то, что велено.

— Хорошо, — сказала я. — Спасибо.

Марго подняла голову. Уставилась на меня круглыми глазами. Рот приоткрыла.

Видимо, слово «спасибо» в ее адрес звучало впервые.

— Забирай все это, — кивнула я на полотно и мед. — И жди меня в уборной, я сейчас.

— Слушаюсь, барыня.

Она взяла сверток, прижала к груди и исчезла за ширмой.

Я поднялась с кресла. Голова закружилась — не сильно, терпимо. Я взяла графин с коньяком, полюбовалась на просвет оттенком.

Что ж, не стоит оттягивать невообразимое удовольствие.

Когда я зашла в уборную, Марфа уже ждала, сложив на мраморном столе у умывальника полотно, мед и ножницы.

— Руки вымой, — велела я, ставя рядом графин.

— Как прикажете, барыня. — Она потянулась к рукомойнику.

— Стой. С мылом. Вот этим.

Я ткнула пальцем в кусок французского мыла, который Матрена бережно положила в фарфоровую мыльницу. Марго замерла.

— Барыня… так это же…

— Знаю, что это. Мой.

Девушка осторожно, будто к раскаленному углю, протянула руки к мылу. Взяла двумя пальцами. Я закатила глаза.

— Не укусит. Намыль как следует, до локтей. Между пальцами не забудь промыть. И под ногтями поскреби, как сможешь.