Я медленно — очень медленно, чтобы никто не заметил, — выдохнула. Мой местный муж, возможно, спас мне жизнь, отказавшись меня спасать. Спасибо тебе за безразличие, «дорогой».

— По крайней мере у нашего сына на небесах будет мать. Может, хоть там она вспомнит о своих обязанностях.

Сына! Разум тут же подкинул боль — будто судорога сводит весь живот от ребер до таза, — бесконечную усталость, в конце — не радость, а только облегчение оттого, что все закончилось. Теплый сверток в руках и мой — в смысле — не мой голос: «Отдайте кормилице».

«Я бы хотел, чтобы ты кормила сама. Ученые говорят…»

«Вот пусть ученые и кормят. Не хватало мне еще стеснять себя из-за ребенка».

Дура! Господи, какая дура! Но, чем бы ни руководствовалась прежняя Анна, учитывая все обстоятельства, решила она правильно. При сепсисе инфицированы все биологические жидкости и…

«На небесах».

У меня перехватило дыхание.

Значит, не помогло.

Впрочем, чего ожидать? Теми же руками, которыми занес инфекцию пациентке, доктор перерезал пуповину. Даже в наше время пупочный сепсис…

Стоп. Все, хватит. Никакого больше «нашего времени». Я здесь. Отсюда мне и выкарабкиваться. Если получится.

Но как же меня занесло-то сюда?

Память услужливо подсказала: нога соскальзывает с истершейся за десятки лет ступеньки, перила вырываются из рук. Удар. Один, второй, пятый, десятый. Темнота.

От работы кони дохнут. Впрочем, как выясняется, не только кони.

Не так уж сложно навернуться с лестницы после пары суток без сна. На кафедре комиссия уже который день треплет нервы, потом второе подряд дежурство: пришлось подменить заболевшую коллегу. Ночные дежурства в роддоме в принципе спокойными не бывают: так уж матушка-природа устроила, что чаще всего рожают под утро. А когда на фоне плановых родов и экстренного кесарева прорывает канализацию, потому что роддом этот еще при Сталине строили, становится совсем весело.

Утром, уже собираясь в универ читать лекцию, отвлеклась на телефонный звонок — и финита ля комедия.

Хорошо, что рыдать по мне некому. Здесь, кажется, тоже, но здесь я еще побарахтаюсь. Надеюсь.

Доктор окинул меня оценивающим взглядом, однако забрать или потребовать у меня свой ланцет больше не пытался. Почему — стало ясно, когда оба мужчины вышли за дверь.

— Боюсь, к утру все будет кончено, — сказал Григорий Иванович. — Девять дней лихорадки… Даже для самого выносливого организма есть пределы.

Правильно, чего ссориться с без пяти минут трупом, если вернешься засвидетельствовать смерть и заберешь свои вещи.

— На все воля Божия, — ответил голос мужа. — Я пошлю за священником.

Пусть посылает. Святая вода и молитвы меня не добьют. В отличие от инфекции.

Инфекция! Я поднесла к лицу ладонь. Порез от ланцета неглубокий, но кровит. Нужно обработать. Немедленно.

И открыть окно, пока комната не превратилась в душегубку.

Я резко села.

Голова ожидаемо закружилась, так же ожидаемо потемнело в глазах. Я вцепилась в одеяло, предполагая, что снова повалюсь. Но темнота схлынула. Легче. Определенно легче, чем минуту назад.

— Да что ж вы, барыня! — Матрена бросилась ко мне, пытаясь уложить обратно. — Лежите! Доктор велел…

— Не мешай думать, — огрызнулась я.

Оглянулась. Спальня. Богатая. Три слоя штор — тюль, атлас, бархат. Ковры на полу. Балдахин над кроватью. Столик у окна с какими-то вазочками и шкатулками.

И графин. Хрустальный. С чем-то янтарным внутри.

Да не может быть.

— Это что там? — кивнула я на столик.

— Коньяк, барыня. — Матрена проследила за моим взглядом. — Григорий Иванович велели вам для укрепления сил принимать.

Коньяк. Для укрепления сил. При сепсисе.

Одно дело читать вводную лекцию об истории развития специальности. Совсем другое — воочию наблюдать все прелести исторической медицины.

Как человечество вообще дожило до моего времени при таком раскладе?

Впрочем, если пациент хочет жить, медицина бессильна.

— Давай сюда, — приказала я.

Матрена суетливо плеснула в хрустальный стакан из графина, принесла мне. Я сунула нос в стакан — обоняние настойчиво требовало перебить чем-то приличным запахи от моей постели. Впрочем, я и сама сейчас наверняка воняла как лошадь. На этом фоне жидкость из графина пахла просто божественно: дуб, ваниль, что-то фруктовое. Не бедствует Андрей Кириллович.

Я подавила соблазн замахнуть все махом «для укрепления сил» — душевных, естественно — а потом повторить. Quantum satis — то есть до достижения необходимого состояния.

Отличный способ угробить себя окончательно на радость супругу. Причем быстро.

Я выплеснула бокал на ладонь. Спирт обжег так, что я взвыла в голос. Даже если бы каким-то краем сознания я до сих пор надеялась: это сон, сейчас бы точно убедилась в реальности происходящего.

— Барыня! — ахнула Матрена. — Да что ж вы!

Я стерла рукавом слезы.