Наконец, можно рухнуть в постель, на которую я тоскливо поглядывала последние четверть часа минимум. Я закрыла глаза. Кто-то тихонько постучал в дверь, что-то сказал — я не вслушивалась. Шаги туда-сюда. Носа коснулся дивный запах куриного бульона.

— Унесу пока, потом верну, когда проснется, — пробурчала Матрена себе под нос, и я тут же подскочила в постели.

— Никаких «потом»! Я голодная как волк. Давай сюда бульон, если не хочешь, чтобы я тебя слопала вместе с костями.

— Шутить изволите, барыня.

Однако в голосе сиделки — кажется, неожиданно для нее самой — прозвучал вопрос. Похоже, она уже не знала, чего еще может выкинуть выздоравливающая барыня. А вдруг действительно съест?

По правде говоря, я и сама не знала, чего от себя ожидать. Короткая дрема освежила, и сейчас я чувствовала себя куда лучше, чем полчаса — или сколько там прошло времени — назад.

И намного лучше, чем должна была бы чувствовать себя пациентка с сепсисом.

Мышечная слабость, спутанность сознания, тахикардия, давление под плинтусом. А у меня — голова ясная, встаю, соображаю, перевязку пережила. Нет, не как огурчик, конечно. А как человек, выздоравливающий после тяжелой болезни.

Электролиты? Недавно выпила. Слишком быстро для эффекта.

Сон? Полчаса — не восстановление.

Значит — кризис миновал раньше. До меня. Организм уже шел на поправку, когда я... в нем оказалась. Или дело в самом переносе? Пришла новая хозяйка, привела хозяйство в порядок. Красивая теория. Недоказуемая. И совершенно ненаучная.

Ладно. Версия рабочая: попала на восходящую динамику, добавила электролиты и минимальный здравый смысл, отказалась от передовых достижений местной медицины, и этого хватило для того, чтобы сильный молодой организм, страстно желающий жить, уцепился за свой шанс.

По крайней мере в этом объяснении нет мистики.

Но расслабляться рано. Эйфория после сепсиса — известная ловушка. Сегодня хорошо, завтра — откат. Не геройствовать.

— Давай бульон, — повторила я. — И не смотри так. Я не кусаюсь. Пока.

Матрена извлекла откуда-то деревянный складной столик, пристроила его ко мне в постель. Подала бульон и сухари.

Я прикрыла глаза, вдыхая аромат. Настоящий куриный бульон — не из бройлера с гипертрофированными ляжками, и уж тем более не святотатство под названием бульонный кубик. Янтарные круги на поверхности.

Я осторожно отпила из бульонной чашки.

В последний раз такой бульон я пробовала у бабушки в деревне. Жесткая, жилистая деревенская птица, которую невозможно прожевать и после того, как она варилась несколько часов на медленном огне — даже не побулькивая, а чтобы жидкость едва колыхалась. Морковь. Корень петрушки и сельдерея. Немного перца. Соли в меру.

С белыми сухарями, ароматными и хрустящими. Пища богов. Нет, лекарство богов.

До чего же жить хорошо, оказывается!

Какое-то время я не могла произнести ни слова — слишком уж была занята едой. Самым сложным стало не слопать все в один прием, а медленно, неторопливо наслаждаться процессом.

Чтобы желудок, постившийся невесть сколько, принял человеческую еду как надо, а не вывернул обратно.

— Позови Тихона Савельевича. И подай мне кошелек.

Обычно чаевые на кухню отправляли и хозяева, и гости после особо удавшихся званых обедов или ужинов. Но такой бульон заслуживал чаевых.

Хотя бы потому, что его просто приготовили и не пытались мне рассказать, что это вредно, нельзя и вообще я все делаю неправильно.

Матрена замерла. Лицо вытянулось.

— Не надо, барыня. Тихон Савельевич... Он занят сейчас. Ужин готовит.

Я подняла бровь.

— Занят? Настолько, что не может на минуту отвлечься?

— Ну он… — Матрена посмотрела на меня честным-пречестным взглядом, означающим, что сейчас гарантированно начнут врать, и сказала: — У него там блюдо сложное.

— Угу, — кивнула я. — Консоме а-ля рюс, сферифицированное в вакууме.

— Да-да, оно самое, — с явным облегчением закивала Матрена. — Говорит, жуть какое сложное, чуть отвлечешься — и все насмарку. Барин гневаться будет за перевод ингре…

— Ингредиентов, — подсказала я.

Барин вообще не вникал в закупку продуктов и подобные вещи. Человек, который держит в голове бюджет целой губернии: дороги, казенные постройки, жалованье, подряды и тому подобное, — впихнуть в нее еще и кухонные счета просто не способен. Голова не резиновая. Андрей полагал, что всем этим должна заниматься жена.

Анна полагала, что для этого и существует экономка — в конце концов, ей жалование платят.

— Да уж, — продолжала я все тем же притворно понимающим тоном. Сохранять серьезное лицо становилось все труднее. — Альгинат натрия для сферификации — штука дорогая и редкая. Поди, из самого Парижа возят.

— Уж то мне неведомо, барыня, — сказала Матрена. — Однако ж, сами понимаете, Тихона Савельевича сейчас отрывать от работы… как бы барин не разгневался.