— Поставь пока на подоконник, — велел батюшка. — Стол мне понадобится.

Матрена послушалась без звука. Только едва слышно звякнула посуда, когда она опустила поднос на подоконник.

Надеюсь, вода, которой заваривали чай, успела как следует вскипеть. Может, хоть для гостя Федора все сделала как надо, а не как ей заблагорассудится.

Пока я об этом размышляла, сиделка метнулась куда-то в угол, расстелила на столе белоснежную скатерть, положила Евангелие и по-прежнему без единого звука испарилась.

Священник поднялся.

— Не передумали, Анна Викторовна? Некоторые мои прихожане считают, что соборовать, если больному стало лучше, плохая примета. Непременно Господь приберет.

— С точки зрения медицины, соборование ни больному, ни здоровому навредить не может, — пожала плечами я. — С точки зрения богословия… вы, конечно, разбираетесь в этом лучше меня, однако, полагаю, Господь не руководствуется народными приметами.

Отец Павел посмотрел на меня со спокойным интересом.

— Здраво мыслите.

«В кои-то веки», — почудилось мне.

Он развернул узелок и начал выкладывать на стол нужные принадлежности так же быстро и аккуратно, как хорошая операционная медсестра готовит столик с инструментами. Чиркнул спичкой — резко и неуместно запахло серой, но тут же комнату заполнил теплый и сладкий аромат воска.

— Помолимся, — сказал отец Павел, и голос его сразу стал другим: не разговорным, а церковным, тянущимся.

Я поймала себя на том, что выпрямилась — как школьница на уроке. Закрыла глаза.

Чтение началось. Слова — знакомые и незнакомые одновременно — звучали ровно и монотонно, превращаясь в поток, в котором не надо понимать каждую каплю, чтобы чувствовать смысл целиком. В нужных местах я шептала: «Господи, помилуй».

Стручец с елеем коснулся кожи — холодно и маслянисто. Елей пах оливкой и красным вином. Чело, щеки, уста, ноздри… Именно не мазал, а касался, и тепло от огромной руки священника, держащей стручец, контрастировало с прохладой елея.

Странное дело. Я ведь уже помогла себе всем чем смогла. Но эти легкие прикосновения сейчас словно собирали меня. Привязывали к этому месту, к этому времени, к этому чужому телу. Возвращали смысл всему.

Никогда не считала себя особо верующей, но…

Кажется, именно это и нужно было мне сейчас. Слова, которые были древними задолго до меня и проживут еще долго после меня. Действия, которые повторялись бессчетное количество раз.

Которые повторялись и сейчас. Чтение, молитва, холодный елей. Круг за кругом.

И каждый круг будто отпускал что-то. Не знаю что — вину, страх, саму смерть. Но с каждым кругом становилось легче дышать. Легче жить дальше. В новом мире, с новым телом, новой судьбой.

Я открыла глаза, как раз чтобы увидеть, как священник перекрестил меня.

— Господь да помилует и укрепит вас, — сказал он.

— Спасибо, батюшка.

— Господа благодарите, не меня.

Он начал собирать обратно узелок — так же привычно и четко, как раскладывал. Только свечи остались гореть на столе, разгоняя сгущающиеся сумерки.

Пока он собирал свои вещи, желудок мой — абсолютно неверующий и совершенно неблагочестивый — напомнил о своем существовании.

Громко.

Я деликатно кашлянула.

Отец Павел невозмутимо завязал узелок.

— Чай, пожалуй, достаточно остыл, — заметил он.

Я кликнула Марфу, чтобы та переставила чай на стол. И подала мне еще бульона, если остался.

— Батюшка, простите, я не помню, какой сегодня день недели. Если вы пост сегодня не держите, может — бульону? С сухариками. И то и другое дивно хорошо.

— Среда сегодня, — ответил он. Просто, без упрека.

— О. Прошу прощения.

— Не стоит. В вашем состоянии немудрено потерять счет дням. На всякий случай напоминаю, что пост — по силам, а вам сейчас силы беречь надо. Больным, детям и путешествующим дается послабление.

— Что ж, значит, курица у меня сегодня условно постная, — хмыкнула я. — Но не будет ли это... невежливо? Я ем скоромное, вы смотрите. Или постная курица не считается соблазном для священника?

— Соблазн не в ложке, а в сердце. — Он отпил из кружки. — Ешьте спокойно и не смущайте себя.

И кто я такая, чтобы спорить с батюшкой, спрашивается? Я с удовольствием захрустела сухарем. Отец Павел не торопясь брал ложечкой варенье. К сушкам он не прикоснулся. А я, хоть и предполагала, что священнику вряд ли в постный день подадут к чаю скоромное, не могла быть точно в этом уверенной. Так что настаивать, чтобы он попробовал, не стала.

— Я тебе сейчас башку сверну! — донеслось из-за окна. — Стой, кому говорят!

Из последующего нецензурного монолога стало ясно, что собака стащила у кого-то кусок хлеба. Отец Павел и бровью не повел, продолжая пить чай. Пришлось и мне сделать вид, что не слышу, хотя так и подмывало выглянуть в форточку и высказать матершиннику все что я думаю о его лексиконе.