Пока она с выражением лица человека, совершающего святотатство, намыливала руки, я плеснула на свои ладони коньяком. Уборная наполнилась ароматом хорошего выдержанного напитка. Надо будет потом придумать какое-нибудь внятное объяснение для окружающих — на что я перевела коньяк. Окончить свои дни в психушке, подобно родоначальнику асептики и антисептики, я не хотела. Впрочем, если он здесь и существует, то еще только начинает публиковать свои наблюдения, и до печального конца далеко.

Марфа потянулась к полотенцу.

— Стоять! — одернула я.

Она застыла, неловко держа руки перед собой. Хорошая девочка. Послушная.

— Так суши, можешь помахать, чтобы быстрее высохли.

Пока горничная размахивала руками, словно пыталась взлететь, я полила коньяком и ножницы.

Этак я скоро весь коньяк в доме переведу. Надо бы водки потребовать. Но нельзя. Водка — напиток мужчин, даме подобает вино и сладкие настойки. Здоровой мне и коньяка бы не перепало.

Теперь бинты. Резать ткань на бинты хорошими острыми ножницами оказалось на удивление медитативным занятием. Сначала большой кусок — трапецией, чтобы прикрыть живот от пупка и ниже. Потом полосы: длинные, ровные. Марфа, по моему приказу, подхватывала их, аккуратно сворачивала. Наконец вся ткань превратилась в стопку рыхло и не очень умело скрученных бинтов.

Что ж, приступим к самому увлекательному.

С помощью Марфы я сняла пеньюар, глубоко вдохнула и плеснула коньяк себе на живот. Задохнулась.

Сюда бы адептов идеи жить здесь-и-сейчас во всей полноте. Чтобы прочувствовали эту самую полноту каждой клеточкой. Каждым, мать его, нервным окончанием.

Марфа подхватила выпавший из моей руки графин.

—Да вы кричите, кричите, милостивица, вам же легче будет! — пролепетала она.

— Чтобы весь дом сбежался? — выдохнула я.

Когда в глазах просветлело, Марфа смотрела на меня то ли как на великомученицу, то ли как на окончательно свихнувшуюся.

Впрочем, одно другому не мешает.

И в чем-то я ее понимала. Если Матрене от идеи залить губку водкой плохо стало, то что говорить о вылитом на живот добром стакане настоящего французского коньяка?

Надеюсь, муж мне счет не выставит.

А выставит, скажу, что это мелочно и некрасиво — попрекать умирающую коньячными ваннами для красоты кожи и волос. Да, как настоящая женщина я и в гробу желаю лежать красивой, и кто мне запретит?

— Давай сюда мед, — велела я.

Марго протянула горшочек. Я зачерпнула пальцами вязкую золотистую массу.

Лучше бы, конечно, у Андрея нашелся ляпис. Развести — на стакан воды вещества на кончике ножа — и сделать примочки. Но чего нет — того нет. Мед тоже штука хорошая. Антисептик, пусть и слабый. При небольших поверхностных ожогах очень неплох, если, конечно, нет аллергии. Главное — создаст барьер между раной и бинтом, не даст ткани присохнуть, чтобы потом не пришлось отдирать с мясом.

Я аккуратно, стараясь не нажимать, начала размазывать мед по животу. Даже не столько размазывая, сколько позволяя ему нагреться и растечься самому. Липко, но по сравнению с коньяком — вообще курорт.

Закончив, взяла большой кусок ткани — трапецию — и приложила к животу. Теперь прибинтовать, чтобы не сползло. Вот уж не думала, что придется вспоминать десмургию. Привыкла работать с нормальным перевязочным материалом. Что ж, будем отвыкать.

— Помоги, — буркнула я. — Держи.

— Слушаюсь, барыня.

Еще один оборот, и еще один. Тур вокруг бедра — зафиксировать — и снова на живот.

Закончив, я буквально свалилась на мраморную лавку, не в силах больше стоять.

— Пеньюар.

Марго помогла мне облачиться в шелковый халат. Хорошо, что он не на поясе, а на завязках по бортам.

— Пойдемте, барыня. Вам надо отдохнуть.

Марфа подхватила меня под локоть, и мы медленно двинулись к двери. Пошатывало.

На контрасте с уборной в спальне было свежо. Я поежилась.

— Сейчас закрою! — всполошилась горничная.

— Оставь, пусть проветривается. Здесь, поди, недели две не открывали.

— Вы же сами на сквозняки гневались, — не удержалась она и тут же съежилась. Меня, впрочем, не выпустила — и правильно сделала. Если бы меня уронили, я бы точно разгневалась.

— Концепция поменялась. — Горничная недоуменно моргнула, и я пояснила: — Провалялась в духоте столько времени, научилась ценить свежий воздух.

— Изволите лечь?

— Нет, давай пока в кресло. Дождусь Матрену с моим пойлом… то есть питьем.

Матрена вернулась минут через десять. С тем же кувшином. Над горлышком вился легкий парок.

Я пригубила.

— Вот теперь то, что надо.

Потому долго и ходили, что ждали, пока закипит.

Матрена поджала губы, но промолчала. Молчала она и когда я сыпала в кувшин и размешивала сахар и соль — удачно, что вода горячая, проще растворится. Я выдавила сок лимона — хорошо, что руки чистые после перевязки. Взялась за золу.