Обычно я спокойно переношу паузы в разговоре. Но сейчас тишина стала слишком… испытующей.

— Скажите, Анна Викторовна, а вы сами себя узнаете? После всего, — вдруг спросил он, и под неожиданно внимательным взглядом я поперхнулась сухарем.

Глава 7

Я закашлялась, задыхаясь не на шутку. Дурацкий сухарь застрял в горле совершенно буквально, и все, что я могла, — сипеть, хватая воздух ртом.

Надо сползти с кровати, согнать священника со стула, чтобы перегнуться…

Тяжелая ладонь обрушилась мне меж лопаток с силой кузнечного молота. Раз, другой. Из глаз брызнули слезы, но кусок проскочил.

Я жадно вдохнула, вытирая мокрые щеки рукавом.

— Не стоит так делать! — выдохнула я, пытаясь дотянуться до ушибленной спины. Разумеется, не получилось. — Механическое воздействие… в смысле, если лупить человеку по спине, когда еда попала не в то горло, может только ухудшить…

Я осеклась под внимательным взглядом. Махнула рукой.

— Впрочем, спасибо. Помогло.

— И слава Богу, — невозмутимо кивнул он.

— Но все равно это неправильно. — Я криво улыбнулась, стараясь вернуть самообладание. — А может быть, приметы ваших прихожан не врут? Не прошло и получаса после таинства, а я едва не отправилась на тот свет.

— Не отправились же, — пожал плечами он. — Сухарь — не кара Господня, а просто сухарь. Жевать надо тщательнее.

— И не болтать за едой, — проворчала я.

Он промолчал. Тот самый вопрос — «узнаю ли я себя» — все еще висел в воздухе, требуя ответа.

— Что вы меня так разглядываете, батюшка? — Я нервно поправила шаль. — Ищете копыта или запах серы? Насчет рогов, простите, спрашивать надо не меня, а моего дорогого супруга.

Я тут же прикусила язык. Ляпнуть такое священнику — это надо уметь. Но отец Павел и бровью не повел, только взгляд стал тяжелее.

— Ваш супруг очень тяжело переживает смерть сына, Анна Викторовна.

Я зажмурилась до боли. Заставила себя поднять голову и посмотреть ему в лицо.

— Наверное, я выгляжу бессердечной в его глазах. И в ваших тоже. Но я не знаю, как выразить то, что не могу не только выразить, но и осмыслить. У меня не было времени даже узнать этого малыша. Надеюсь, его успели окрестить.

— Успели. — Он перекрестился, и я повторила этот жест. — Господь милостив, Анна Викторовна. Он забрал невинную душу в лучший мир, избавив от земных скорбей.

— Однако Андрей Кириллович переживает, — сухо произнесла я. — А я что, по-вашему, праздную?

— С моей стороны это выглядит так, будто вы о ребенке вовсе не думаете.

— Не думаю, — призналась я. — Потому что я свихнусь, если начну об этом думать. Душа моего сына на небесах, нагрешить он не успел, и, наверное, это должно меня утешить.

Но не утешает.

Он покачал головой.

— Вы изменились, Анна Викторовна. Та Анна, которую я знал, сейчас лила бы слезы. Говорила о своих страданиях, ждала, что все вокруг будут ей сочувствовать.

— Та Анна, которую вы знали, могла себе позволить лить слезы. У нее были на это силы. У меня — нет. Если уж Господь был столь милостив, что оставил меня на этом свете, грешно было бы утопить его дар в слезах. Горю этим не поможешь. А вот заработать обезвоживание можно запросто.

— Обезвоживание, — повторил он медленно. — Такие слова, как у вас сейчас, больше подобают вашему супругу.

Он замолчал, аккуратно, дочиста собирая варенье из розетки.

— Я пришел напутствовать умирающую. А вижу — офицера, который командует боем на смертном одре, будучи раненным в сердце.

— Господь не дает креста не по силам. Однако, возможно, прежней Анне этот крест был тяжел. И Он заставил меня измениться. Чтобы ноша стала посильной. И чтобы я смогла слезть со смертного одра.

— Вы так смело рассуждаете о замысле Божьем, Анна Викторовна. Непохоже на христианское смирение.

— Непохоже, — усмехнулась я. — Но, если бы я была смиренна, вы бы действительно пришли к одру умирающей. Поэтому мне пришлось на время забыть о смирении и взять свою жизнь в собственные руки.

— Однако все мы остаемся в руках Господних.

— Истинно так, батюшка. Но и нам Он дал руки не для украшения.

Отец Павел налил себе совершенно остывшего чая.

— Скажите, Анна Викторовна. Что вы помните из последних девяти дней?

Он поднес кружку к губам, а глаза смотрели на меня. Внимательно. Чересчур, пожалуй, внимательно.

— Ничего. — Я пожала плечами с деланым безразличием.

Плохо. Наверняка он поймет, что я вру. Но не рассказывать же про комиссию, канализацию и дурацкие ступеньки, отправившие меня в мир иной.

В прямом смысле, между прочим.

— Возможно, видения? — настаивал он.

— Какие еще видения? — не поняла я.

— Иные в горячке видят... многое. Ангелов. Бесов. Умерших родственников. — Батюшка говорил ровно, глядя мне в глаза. — Вам кто-нибудь являлся?

Твою ж…