Все тут же перешли на обсуждение будущего осеннего и зимнего сезона — визитов и балов, хотя до осени ещё палкой не докинешь.

Под грозным взглядом родственника Настя взяла вилку, уколола кусок яблока. Кисло-солёный вкус взорвался во рту, отрезвляя, уводя от мыслей о Софье.

Наконец все вышли из-за стола. Впереди ждал ужин; нужно было прогуляться, чтобы появился аппетит. Солнце клонилось к закату, лес темнел, от воды потянуло свежестью, и зазвенели в воздухе комары. Это не отпугнуло гостей, отправившихся прогуливаться вдоль реки и пить шампанское в деревянной беседке у воды.

— Госпожа Мичурина, — поклонился Гагарин.

— Ваше сиятельство, — кивнула девушка, чувствуя полдюжины глаз, устремлённых на них двоих. — Надеюсь, у вас всё хорошо.

— Вполне, вполне, госпожа Мичурина. Могу я узнать о вашем здоровье? — Гагарин говорил вежливым, безразличным голосом, но в его глазах мелькала искра, и он еле сдерживал улыбку.

Настя тоже с трудом сдержала внезапный, непреодолимый смех. Ей казалось, что они с князем участвуют в пьесе, а зрители смотрят, не отрываясь, хотя делают вид, что им совершенно не интересно.

Засекин спас её: подхватил Гагарина под руку и повёл куда-то в сторону.

— Я вижу в ваших глазах облегчение? — Филарет тоже еле скрывал улыбку. — Или это лишь мое отражение? Восхитительно чувствовать себя заговорщиками, не правда ли?

Настя бросила на него укоризненный взгляд. Иеромонах пожал плечами.

— Не волнуйтесь, Анастасия Васильевна. Дама справа от вас глуха на оба уха, а тот господин, что уставился на нас, так занудлив, что может думать и говорить только о своём и не понимает ни слова из нашего разговора. Вечер становится невероятно скучным. На месте Засекиных я придумал бы какое-нибудь состязание — вроде стрельбы по тарелочкам или скачек. Даже нашего друга князя Гагарина не хватит, чтобы оживить обстановку, — все слишком объелись. Полагаю, здесь есть прекрасный сад или парк для прогулок.

Настя кивнула, но последние слова иеромонаха услышала Наташа.

— Здесь прекрасный сад, но самые красивые места — по дороге в усадьбу Мелецких. Несколько озёр, мостики… — Она тут же смутилась, вспомнив о запретной теме. — Но я не была там уже два года.

— Думаю, никто не хватится нас в ближайший час, и мы можем прогуляться. Что скажете, барышни?

— Но там… говорят, что там водятся…

— Русалки. Я помню. Но так как я лицо духовное, думаю, мы можем не опасаться встречи с этими водяными существами.

— О, они совсем не водяные! — раскраснелась Наташа. — Вернее, водяные, но не любят проточную воду.

— Вот как?

— Проточная вода не для них. Они живут в озёрах и прудах. И хвоста у них нет! Обычные бледненькие девушки, только… неживые. Ночью при луне они водят хороводы и качаются на ветвях.

— До ночи далеко. Так вы составите мне компанию? Прогуляемся? Нужно хорошенько пройтись, иначе придётся сказаться больным, чтобы избежать ужина, а это расстроит вашу матушку, Наталья Константиновна.

Настя давно сгорала от нетерпения: так хотелось посмотреть на усадьбу Мелецких. Как же все эти неспешные обеды и прогулки ей не подходят… хочется убежать, завопить от скуки… Прошлое трагическое происшествие открыло в тихой воспитанной барышне такие страсти и такое любопытство, каких она и сама в себе не подозревала. Но тогда она хотела отыскать убийцу брата. А сейчас? Неужели ей так не хватает приключений?

Вдвоём они быстро уговорили Наташеньку, да и той самой хотелось посмотреть на усадьбу.

Глава 5.

По мере того как смех за спиной стихал, а дорога всё глубже уходила в лес, энтузиазм Наташи таял с каждым шагом.

Да и Настя чувствовала нарастающую неуверенность.

«Дело в том, — сказала она себе, — что я абсолютно городской житель. Загородная жизнь привлекает меня из окна: когда светит солнце, сверкает вода в реке, поют птицы. А когда вокруг смыкается лес и близки сумерки, любой почувствует себя неуверенно».

Чем дальше они уходили от благополучных владений Засекиных, тем гуще становилась тень. Впереди твёрдой поступью шагал иеромонах Филарет. За ним — Наташа, нервно кутавшаяся в шаль. Замыкала шествие Настя.

Лес вокруг стоял стеной. Старые ели сплелись ветвями так плотно, что небо превратилось в узкую серую щель — бледный разрез на тёмной плоти леса. Свет угасал быстро, словно кто-то невидимый задувал свечу за свечой по мере их продвижения. Сначала погасли дальние просветы между стволами, потом пропали блики на стволах и остался только густой, почти осязаемый сумрак, который клубился у корней и тянулся к ногам.