Настя перевела взгляд на озеро. Туман сгустился над водой, и ей на мгновение почудилось движение в белой пелене. Будто кто-то высокий и бледный вышел на берег. Беззвучно. Бесшумно. Встал у самой кромки воды и смотрит. Настя моргнула — видение исчезло. Но ощущение взгляда осталось.

— Пойдёмте отсюда, — сказала Наташа хриплым, сорванным голосом. — Мне тут не нравится. Тут всё… другое. Незнакомое. Страшное.

— Но раз мы пришли… — Настя снова взяла кузину за руку. Пальцы Наташи были ледяными. — Мы справимся.

Они шагнули под арку. Скрипнуло кованое украшение над колоннами, а потом что-то ухнуло в глубине дома, будто эхом отозвалось. За спиной плеснула вода — отчётливо, громко, словно что-то тяжёлое вошло в озеро. Или вышло из него.

Даже сейчас было видно, как хорош когда-то был дом. Построенный из красного кирпича, окружённый розарием, но розы одичали, превратились в колючие, непролазные заросли. Белые и розовые лепестки валялись на земле, бурели, гнили. Все вокруг пропитано увяданием.

Девушки обошли дом справа. Наташа шёпотом рассказала, как увидела Соню в ту ночь из своего окна. Окно Сониной комнаты выходило на другую сторону.

— Вон там, — Наташа подняла руку и взвизгнула.

На широкой каменной террасе с балюстрадой в кресле сидела тёмная фигура.

Девушки замерли. Потом Наташа пропищала едва слышно:

— Аркадий Владимирович…

Мужчина по-прежнему молча смотрел прямо сквозь них, будто они были прозрачными — или их не существовало вовсе.

Прошло два года с момента гибели Сони, но казалось, что минуло двадцать — так сильно постарел некогда импозантный помещик. Густые тёмные волосы поседели за одну ночь, на бледной коже виднелись глубокие морщины, не возрастные, а прорытые горем, как трещины на высохшей земле. На лбу обнажился шрам — изогнутая серебристая линия на виске.

Бежать было неудобно и глупо. И страшно — потому что если бежать, то этот дом и этот человек останутся за спиной, а оборачиваться нельзя. Девушки осторожно поднялись по мраморным ступеням. Камень был холодным, скользким от влаги.

— Аркадий Владимирович, здравствуйте. Это я, Наталья Засекина.

Мужчина по-прежнему смотрел невидящим взглядом.

Потом вдруг спросил — тихим, безжизненным голосом, от которого кровь стыла в жилах:

— Вы сейчас уйдёте?

Это была не грусть. Это была надежда. Надежда на то, что они немедленно уйдут и оставят его одного — навсегда.

— Нет, господин Мелецкий. Мы не уйдём. — По ступеням поднялся иеромонах Филарет. Голос его звучал спокойно, но в нём появилась новая нота — стальная. — Мы пришли вас навестить. Справиться о вашем здоровье. Разве это не приятно?

Мелецкий молчал.

— Вы же не один здесь живёте? С вами кто-то есть?

Тишина. Тяжёлая, давящая. Казалось, сам воздух вокруг сгустился и ждёт ответа.

Филарет легонько подтолкнул девушек к ступеням:

— Давайте узнаем, есть ли в доме кто-то ещё.

Настя повернулась — и тут ледяная рука схватила её за запястье.

Хватка была на удивление сильной — нечеловечески сильной для больного, разбитого человека. Девушка вскрикнула, увидев искажённое лицо Мелецкого. В глазах его больше не было пустоты.

Филарет навис над ними чёрной птицей. Полы рясы взметнулись на ветру, и Насте на миг показалось, что за спиной иеромонаха выросли крылья.

— Отпустите её, Мелецкий.

Настя схватила длинные ледяные пальцы и начала отрывать их от своего запястья — один за другим. Но он сжимал снова. А потом притянул её ближе, пока их лица не оказались в нескольких дюймах друг от друга.

Глаза их встретились — и Настя увидела в них не безумие. Она увидела ум. Острый, ясный, живой ум в мёртвом теле. Бледно-серые глаза смотрели на неё с пугающей осознанностью.

— Я знаю, что они сделали, — тихо сказал Мелецкий. Голос его больше не дрожал. Он был твёрдым. — Они не могут притворяться невинными передо мной.

Филарет схватил Настю за плечи и с силой оторвал от помещика.

В ту же секунду распахнулись двери, и на пороге появился лакей — бледный, растерянный, заспанный.

— Он причинил вам боль, барышня? Всё в порядке?

Настя кивнула, едва в силах говорить. В ушах всё ещё звучали слова Мелецкого: «Я знаю, что они сделали».

— Наталья Константиновна, простите, — кланялся лакей. — Мы не ждали гостей. Если бы вы предупредили, прислали посыльного… к нам никто давно не заходит. А барин… немного не в себе. Обычно он такой тихий. Вы просто его испугали.

Мелецкий откинулся в кресло, снова уставившись в пустоту невидящим взглядом, словно ничего не произошло. Словно рука, сжимавшая запястье Насти минуту назад, принадлежала не ему.

— Всё в порядке? — чуть громче спросил лакей, видимо решив, что барышни в шоке.

Честно говоря, так и было.

— Всё в порядке, — сказала Настя, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это было неожиданно… вот и всё.