Я посмотрела в окно. Любовь не война, подумала я. Но почему тогда мне вдруг казалось, что я еду не на встречу, а на поле боя?

Машина свернула к ресторану Игоря — самому новому, самому красивому, тому, о котором он говорил с особой гордостью. Большие окна светились тёплым золотом. У входа стоял швейцар. Внутри мелькали люди, бокалы, белые скатерти, отражения в зеркалах.

Я вышла из машины, поправила платье и на секунду задержалась перед дверью.

Дождь ложился на лицо прохладными каплями.

Я вдохнула глубже.

Всё хорошо.

Сейчас я войду, Игорь улыбнётся, посмотрит на меня так, как смотрел утром на кухне, и все мои глупые тревоги рассыплются, как тот стакан ночью. Только их уже никто не будет собирать — потому что они окажутся ненужными.

Я взялась за ручку двери.

И шагнула внутрь.

ГЛАВА 5

ГЛАВА 5

Ресторан мужа вечером был похож на дорогую открытку.

Тёплый свет стекал по стенам, отражался в бокалах, ложился золотом на белые скатерти. Официанты двигались бесшумно, будто их учили не ходить, а скользить. В воздухе стоял запах хорошего вина, запечённого мяса, свежего хлеба и тех дорогих духов, которые женщины надевают не для себя, а чтобы их запомнили.

Я вошла и на секунду остановилась.

Не потому, что растерялась.

Просто мне хотелось увидеть его раньше, чем он увидит меня.

Игорь стоял внизу, в холле, возле большого круглого стола, где уже собрались гости. Рома, Стас, ещё несколько мужчин из его ресторанного круга, управляющий нового филиала, какие-то партнёры. Все улыбались, хлопали его по плечу, говорили одновременно. Кто-то поднял бокал, и остальные подхватили.

— За Игоря!

Голоса ударились о высокий потолок и разошлись по залу тёплой волной.

Я стояла у стеклянной стены ресторана и смотрела, как внизу, в холле, гости поднимают бокалы за моего мужа.

Ещё месяц назад он не мог без злости смотреть на собственные ноги.

Ещё полгода назад швырял в стену трость и орал, чтобы я оставила его в покое.

Ещё год назад я мыла его, кормила и ночью плакала в ванной так тихо, чтобы он не услышал.

Я помнила, как он лежал после аварии и смотрел в потолок. Не на меня. Не в окно. Не на врачей. В потолок. Будто там был ответ на вопрос, почему именно с ним, почему сейчас, почему жизнь, которая ещё вчера была полной, сильной, быстрой, вдруг сжалась до больничной койки и чужих рук.

Моих рук.

Я помнила его злость. Глухую, тяжёлую, мужскую. Он не умел быть слабым. Он ненавидел, когда я помогала ему пересесть, когда подавала воду, когда придерживала полотенце после душа. Ненавидел не меня — себя. Но доставалось всё равно мне.

— Не трогай!

— Я сам!

— Уйди, Вика!

— Оставь меня в покое!

А я оставалась.

Не потому, что была святой.

Нет.

Иногда мне хотелось выйти за дверь, сесть прямо на пол в коридоре и больше никогда не вставать. Иногда я злилась так, что руки тряслись. Иногда закрывалась в ванной, включала воду и рыдала в полотенце, чтобы он не услышал. Потому что если бы он услышал, ему стало бы ещё хуже. А мне нельзя было делать ему хуже.

Не тогда.

Не после того, как мы уже однажды не справились.

Не после маленькой белой шапочки, которую я так и не смогла выбросить.

Не после третьего дня, когда наш сын перестал дышать, а мир почему-то продолжил.

Я сжала пальцы на ремешке сумки.

Не сейчас.

Сегодня нельзя туда распадаться на осколки.

Сегодня Игорь стоял внизу без трости.

Сегодня он прошёл через холл сам. Медленно. Тяжело. Чуть заметно перенося вес с больной ноги на здоровую. Но сам.

И все это видели.

Рома громко хлопнул его по плечу, Стас что-то сказал, Игорь улыбнулся — не широко, но по-настоящему. Той самой улыбкой, которую я не видела слишком долго.

Я думала, что это победа.

Наша.

Не его одного.

Наша общая, выстраданная, вымоленная, собранная из бессонных ночей, таблеток, реабилитации, моих ладоней на его спине, его зубов, сжатых от боли, и сотен маленьких шагов, которые никто, кроме нас, не считал.

Я думала: вот оно. Мы выбрались.

Глупая.

Я поправила платье и начала спускаться.

Игорь заметил меня почти сразу.

Он поднял голову, и в его взгляде мелькнуло то, ради чего я, наверное, и купила это тёмно-синее платье. Удивление. Гордость. Мужское, тёплое, почти забытое.

Он пошёл мне навстречу.

Без трости.

И у меня снова перехватило горло.

— Вика, — сказал он тихо, когда подошёл.

— Добрый вечер, любимый мой муж.

— Ты… — он оглядел меня с ног до головы и улыбнулся краем губ. — Опасная женщина.

— Это комплимент?

— Предупреждение остальным.

Я рассмеялась.