— В каком смысле забавный? — спрашивает он, и в его голосе звучит ленивое, почти скучающее недовольство.

Я растягиваю губы в улыбке. Я знаю, что в этот момент я тоже красивая и безупречная.

— Ты рядом с ней другой, — говорю я, и мой голос звучит мягко, почти ласково.

Он не отвечает, только приподнимает бровь. Он ждёт продолжения моих слов.

Мне изначально не нравился этот план. Когда Демьян позвонил и сказал, что приведёт в дом отца чужую тётку, чтобы та сыграла для него жену, я только фыркнула в трубку. Спорить не стала.

Демьян всегда делает то, что хочет, и спорить с ним — пустая трата времени и нервов.

А когда я узнала, что эта тётка — та самая Горошкина из его прошлого, из его школьных лет, про которые он мало, что говорит…

Вот тогда я по-настоящему разозлилась.

Демьян сейчас явно поступает не как зрелый, матёрый мужик, а как мальчишка, который не наигрался.

В его руки опять попала его любимая игрушка из прошлого, и он вновь впадает в детство.

И плевать, что игрушка уже довольно-таки потасканная, потёртая и морщинистая. Плевать, что она вдова с долгами и проблемным сыном. Плевать, что она смотрит на него с ужасом и ненавистью.

Он всё равно ведётся.

И, возможно, я бы в открытую выступила против решения Демьяна притащить Горошкину в нашу семью, но он обещал мне помочь с клиникой в Санкт-Петербурге.

А это куда важнее глупой, наивной Горошкиной. Это моё будущее. Моя империя. Моя власть.

Поэтому я в очередной раз принимаю правила игры моего мужа ради своей выгоды. Ничего нового

— Ты что, ревнуешь? — Демьян приподнимает бровь.

Я слышу в его голосе не только удивление. Я улавливаю какую-то детскую, почти трогательную надежда, будто он ждёт, что я могу испытать к нему что-то, кроме корысти. Что-то человеческое. Что-то живое.

Глупый, глупый Демьян.

— Столько лет не ревновала ни к одной твоей шлюшке, — я прищуриваюсь, и мои губы растягиваются в усмешке, — а тут вдруг решила ревновать?

Я выдерживаю паузу.

— Так, может быть, дело в том, что Горошкина — не шлюшка? — Демьян приподнимает бровь выше, и его голос звучит почти нежно.

И в этот момент я чувствую болезненный укол где-то под желудком. Острый, тонкий, как игла.

По плечам пробегает колючее, ледяное напряжение. Я ненавижу это ощущение. Ненавижу Демьяна за то, что он смог его вызвать.

Я почувствовала себя ниже Горошкиной. Со мной так нельзя.

— Так-то я всех своих шлюшек и в хвост, и в гриву, — Демьян приближает ко мне лицо и прищуривается. Его дыхание касается моей щеки, — а Горошкину даже не целовал.

Он смотрит мне прямо в глаза. Не моргает. И я вижу, как в его зрачках пляшут дьявольские искорки. Он провоцирует меня. Он хочет увидеть мою реакцию. Хочет, чтобы я сорвалась.

Не дождёшься.

— Вот мне и любопытно, почему ты её даже и не целовал, — я придаю голосу ехидную твёрдость, пытаясь спрятать за ней своё раздражение.

Демьян серьёзно хмурится. Он на секунду отводит глаза, смотрит куда-то в сторону, на лепных нимф, на гипсовые лица с равнодушными глазами.

— Ну, знаешь, когда мне было шестнадцать, я понятия не имел, что на самом деле хочу Горошкину поцеловать, — говорит он наконец. Его голос звучит глухо, задумчиво. — А сейчас уже и смысла нет.

— Почему же нет смысла?

Я тяну к его лицу руки. Мои пальцы касаются его щетины на челюсти. Я веду кончиками пальцев по линии скулы, чувствую, как под кожей перекатываются желваки. Он напряжён.

Я поправляю ворот его рубашки. Белая ткань, идеально отглаженная, чуть хрустит под пальцами. Я поднимаю взгляд и хмыкаю:

— Ты вполне мог бы заставить её стать своей очередной шлюшкой. Закрыл бы, так сказать, свой подростковый гештальт.

Демьян медленно моргает. Его взгляд скользит по моему лицу по лбу, по глазам, по губам.

— Дело не в подростковом гештальте, Даша, — говорит он наконец. Его голос ровный, спокойный, но я слышу в нём сталь. — У меня есть принципы, которые я и не подумываю нарушать.

— Если женился, то на развод не надейся?

— Есть ещё кое-что, Дашуль, — Демьян не моргает.

Он делает паузу. Я не шевелюсь. Его взгляд задерживается на моих глазах, и я вижу, как его зрачки медленно расширяются.

— У Горошкиной только две роли, — он снисходительно и терпеливо вздыхает, будто объясняет прописную истину глупому ребёнку. — Она должна была либо стать моей женой, либо никем.

Он пожимает плечами.

— Женой она не стала.

Он расплывается в жуткой, хищной и торжествующей улыбке.

— Так что она теперь — никто, — заканчиваю я за него.

— Верно.

Демьян обхватывает моё лицо тёплыми ладонями. Он наклоняется и целует меня в лоб. Коротко, сухо, без всякой нежности.

— Мне всегда нравилось, что ты у меня умная, — говорит он.

Затем он разворачивается и делает несколько вальяжны и расслабленных шагов в сторону лестницы.