— Думаю, я справлюсь с этим.

Она удовлетворенно вздыхает и прижимается ко мне. — Это прекрасная картина.

Я следую за ее взглядом и смотрю на холст, изображающий скалистый утес с белыми вершинами волн, разбивающихся о скалы внизу.

— Его нарисовала моя мать. Место находится в нескольких часах езды отсюда. Я возьму тебя с собой как-нибудь, если хочешь.

— С удовольствием. Твоя мама была невероятно талантлива.

— Да, была. И плодовитая. Когда она умерла, папа развесил ее картины по всему дому, но с годами он их убрал. Я думаю, это было для него утешением, когда он справлялся с ужасным горем тех первых лет.

— Ей, должно быть, было ужасно больно делать то, что она сделала.

Я пожимаю плечами. — Наверное, но и нам тоже. — Я вздыхаю. — Но теперь я не так сильно злюсь на нее, благодаря тебе.

— Я не уверена, что причастна к этому, но я рада. Трудно злиться на того, кого ты так сильно любишь.

Я думаю, она имеет в виду Элизабет, но последнее, чего я хочу, — это начинать дискуссию о ее сестре. Теперь из-за нее я могу сходить с ума без каких-либо усилий вообще.

— Сейчас она выглядит немного выцветшей. Картина, — добавляю я для контекста.

— Может быть, тебе удастся ее отреставрировать. Она такая красивая, что было бы обидно не вернуть ей былую славу.

— Да, возможно.

Мы погружаемся в довольное молчание, но когда Пенни начинает скрести в кухонную дверь, мы одеваемся, выпускаем ее и поднимаемся на палубу, чтобы отправиться домой.

Когда мы прибываем, уже далеко за полдень, солнце почти касается горизонта. Я закрепляю яхту, но, взяв Викторию за руку и направляясь к трапу, останавливаюсь.

— Знаешь, я думаю, что возьму картину с собой и отреставрирую.

Я достаточно умен и обладаю ясной головой, чтобы понимать, почему принял это решение. Все это часть того, чтобы двигаться дальше и простить свою мать за то, что она сделала, но я также достаточно умен, чтобы понимать, что никогда бы не совершил такого скачка, если бы не моя невероятная жена. Луч радости, который она мне дарит, подтверждает, что я сделал правильный выбор.

— Отличная идея.

Она спускается за мной по лестнице, Пенни следует за ней по пятам. Я снимаю картину и опускаю ее. — Боже, она тяжелая. И толстая для холста.

Когда я поворачиваюсь, Виктория хмурится и указывает. — Что это?

— Ты о чем?

— На заднике. Там что-то вроде выреза.

Я прислоняю картину к дивану, затем поворачиваю ее, чтобы посмотреть на обратную сторону. И действительно, на холсте есть квадратный разрез, как будто его с обратной стороны разрезали и снова собрали вместе.

— Принеси мне нож с кухни. — Я опускаюсь на корточки, осматривая разделенную пополам область. Я стучу по ней. Звук, который она издает, глухой, не гулкий. Как странно.

— Вот. — Виктория протягивает мне нож для масла.

Я просовываю его через разрез и выдвигаю наружу. Он открывается, как дверь.

Мой пульс учащается, а во рту пересыхает. Внутри коробка. Я достаю ее и верчу в руках.

— Что это? — Спрашивает Виктория.

Я вскакиваю на ноги. — Помнишь, я рассказывал тебе о ключе, который Имоджен и Ксан нашли в снежном шаре, и мы так и не выяснили, что он открывает?

Ее глаза расширяются. — И ты думаешь, ключ подходит к этой шкатулке?

— Замок достаточно маленький. Да, я думаю подойдёт. Я, блядь, уверен. Я думаю, моя мама положила эту коробку туда, а ключ спрятала в снежном шаре.

— Но зачем тратить столько сил?

Я встряхиваю коробку. Ничего не дребезжит. — Думаю, мы скоро узнаем.

Глава Тридцать седьмая

Николас

Моя кровь течет так быстро, что у меня кружится голова, а сердце колотится о грудную клетку с такой силой, что рискует получить перелом. Я давным-давно оставил надежду когда-нибудь найти то, что подходило к ключу, который Ксан и Имоджен нашли в снежном шаре, хотя я достаточно хорошо знаю своего брата, чтобы догадаться, что он не оставил надежду.

Я все еще могу ошибаться, и коробка — отвлекающий маневр, но если ключ не подходит, я все равно открою эту штуку силой. Мама не просто так спрятала ее за этой картиной, и я намерен выяснить, каковы были ее мотивы.

Оставляя картину в машине, я беру Викторию за руку и медленно поднимаюсь по лестнице в нашу часть дома. Устроив ее в гостиной, я направляюсь в кабинет Ксана.

Он пуст.

Я проверяю библиотеку, его апартаменты и столовую. Никаких следов.

Тогда звоним по телефону.

Выбрав его номер, я нажимаю «Вызов». В трубке слышится гул автомобильного двигателя.

— Николас, что случилось?

— Где ты?

— В двадцати милях от центра Лондона. У меня встреча.

— Быстро возвращайся сюда. С тобой еще кто-нибудь есть?

— Тобиас. Зачем?

— Просто возвращайся домой. — Я вешаю трубку, прежде чем Ксан начинает свой печально известный скоропалительный допрос. Я не буду делать это по телефону.