Во-вторых, он вообще не хотел доводить ситуацию до точки невозврата. Междоусобная война еще никому ничего хорошего не приносила. Неважно, кто за что воюет, за свободу ли, за порядок, за истинную веру или общее благо: если ты воюешь сам с собой, то и ослабляешь ты в итоге лишь сам себя. Распавшееся королевство не выстоит против Иллирии и Халифата.

Наконец, в-третьих, у него уже был план. И план этот ему нравился, хоть и выглядел на первый взгляд излишне рискованным.

Десять лошадей и одиннадцать человек (леди Селеста, закутанная в черный плащ с капюшоном, восседала на лошади перед Килианом) остановились в трехстах метрах от замка. Адепт кивнул Маврону, и тот затрубил в рог. Сперва свой личный сигнал. За этим последовал сигнал герцогского, — в смысле, теперь королевского, — рода.

Выждав несколько секунд, чтобы на них обратили внимание, адепт сорвал капюшон с головы своей пленницы. Расстояние было точно рассчитано: достаточно близко, чтобы защитники замка могли опознать личность девушки, но достаточно далеко, чтобы они не могли быть уверенными, что открыв огонь по чужакам, не заденут её.

То, что «спасенная» фактически выступала живым щитом, Килиана совсем не трогало. Он был уверен, что стрелять они не станут.

План действий был обговорен заранее, и не требовалось ему отдавать команду специально. Дождавшись, пока на стене появится граф Карстмеер собственной персоной, герольд Маврона выехал вперед. Килиан понятия не имел, зачем отряду из десяти человек отдельный герольд, но сейчас он мог пригодиться, придав их появлению подобающую официальность.

Подъехал герольд почти к самой стене и, чувствуя себя явно неуютно под прицелом лучников и мушкетеров, начал излагать послание.

Должно было оно гласить, что барон Килиан Реммен, наделенный правом говорить от имени короля Идаволла Амброуса, готов обсудить условия передачи леди Селесты в руки ее отца. Но обсуждать это он будет только с графом лично, только за пределами территории замка, и только если того будет сопровождать не более двадцати человек свиты.

Герольд вернулся — живой. Это уже было хорошим знаком. Теперь оставалось отступить на всякий случай за пределы досягаемости стрелков и выжидать хода Карстмеера.

Тягостное это было ожидание. Хоть университетское образование Килиана и включало в себя основы психологии, не льстил он себе и не считал себя знатоком душ человеческих. А сейчас… Сейчас все зависело от того, верно ли просчитал он характер старого графа.

Была и еще одна причина, по которой он чувствовал напряжение. Сидевшая перед ним заложница… откровенно к нему прижималась. Хоть и уступала аристократка в привлекательности и Лане, и Ильмадике, это вовсе не значило, что ученый не испытывал вполне естественных мужских реакций. В общем-то, она до сих пор считала его своим спасителем, была ему искренне благодарна и к тому же держалась за него, как за главный залог собственной безопасности. Но…

Было очень весомое «но». Это все было ложью. Фальшивкой.

Килиан уже знал, что у всех адептов в демоническом обличье значительно усилена выработка тестостерона. Это влияло и на физические возможности, и на характер… и на то, как инстинктивно воспринимались адепты для всех, кто не знал об этой особенности. Для мужчин — как более авторитетные, «альфы». Для женщин — как более перспективные самцы. Как более привлекательные. Более сексуальные.

А это значило, что отныне любой интерес женщины к нему будет лишь плодом волшебного искусства Владычицы. Его колдовская сила даже без его желания влияла на то сильнее, чем даже деньги и титул, что Килиан получил от короля.

Ложь, ложь, сплошная ложь. Он мог бы воспользоваться этим свойством, чтобы иметь успех у женщин, но с тем же успехом можно было пользоваться для этого и подчинением воли.

Разница призрачна.

То и другое ложь.

Даже Лана — и та уже сталкивалась с его демонической формой, хоть, очевидно, статус врага в войне и гнев за её порабощение на данный момент перевешивали.

По крайней мере, пока.

А это означало забавный парадокс. Барона Реммена женщины любили куда больше, чем странствующего ученого Килиана. Но при этом странствующий ученый мог мечтать о настоящей любви, барон Реммен же четко знал, что его-настоящего… не любят. И не полюбят никогда. Это все обман. Шанс на настоящую любовь он утратил навсегда.

За одним-единственным исключением. Разумеется, Владычица была надежно защищена от собственных чар. Она — единственная — любила его по-настоящему. Он нуждался в этой любви, но с каждой своей ошибкой все больше лишался он права на нее.

Приближая момент, когда останется один в пустоте.

От этой мысли болезненно заломило все кости. Вскрик Селесты, плечо которой он сжал слишком сильно, вернул Килиана в реальность. Не время ныть. Нужно действовать по плану.

Не подвести её на этот раз.