— Ну… Можно сказать и так, — не вполне уверенно подтвердил Килиан.

Ансарр кивнул. По этому кивку было совершенно непонятно, как он относится к услышанному: осуждает ли он или понимает. Но почему-то Килиан почувствовал себя очень неуютно.

— Это война, — попытался аргументировать он, — Война с превосходящим противником. Если мы хотим победить, мы должны быть готовы использовать любые средства. Нарушить любые правила.

— Это мудро, — подтвердил ансарр, — Но это не значит, что это правильно.

Килиан пожал плечами:

— Возможно. Но не более неправильно, чем подставить других, не решившись принять тяжелое решение.

Хади снова кивнул.

— У тебя благородное сердце, сын Леандра.

Герцогский бастард сам не знал, почему некогда решил раскрыть этому человеку тайну своего происхождения. Может быть, потому что о тонкостях светской жизни Идаволла южный варвар все равно ничего не знал. А может быть, потому что был достаточно честен, чтобы не использовать эту тайну во зло, и достаточно молчалив, чтобы не раскрыть ее по случайности.

— …жаль, что не о всяком из вас можно сказать то же самое.

Хади бросил взгляд в сторону восточного крыла донжона, избранного Йоргисом для проживания. Килиан же лишь коротко посмеялся:

— Боюсь, что сейчас твое знание людей изменило тебе, Хади. Я какой угодно, только не благородный.

Ансарр хмыкнул с какой-то скрытой иронией:

— Может быть, ты просто сам этого не знаешь?

— Я знаю самого себя, — возмутился ученый.

На привычку некоторых людей приписывать ему невесть что он всегда реагировал остро. Даже если это «невесть что» было условно положительным, — а благородство он к таковому не относил, считая лишь социально одобряемым способом быть дураком.

— Никто не может сказать, что знает самого себя, — возразил Хади.

Ученый негромко фыркнул:

— Я прагматик, Хади. Я не пытаюсь следовать чести, благородству и тому подобной ерунде. Я выбираю те пути, которые ведут к результату.

— Благородство не означает глупости, сын Леандра, — заметил ансарр, — А вот гордыня, упрямство… они ведут к ней. Заставляют не видеть того, что ты видишь.

— Бессмыслица какая-то, — хмыкнул чародей, — Если я это вижу, то как я могу этого не видеть? Чисто логически?

Хотя в принципе, смысл того, что говорил ансарр, он понимал. Хоть и не был в полной мере с этим согласен. Но не обратить внимания на логическое противоречие в самом высказывании — просто не мог. Никогда не умел.

— Именно так, как сейчас, — ответил Хади.

Бронебойный ответ, в общем-то. Килиан не нашелся, что на него возразить, не подтвердив его тем самым.

— Вы обладаете огромной силой, — сказал вдруг ансарр.

— Да, — подтвердил Килиан, — Сила древней магии велика. Присоединяйся к нам! Ты тоже сможешь овладеть ею; я не сомневаюсь, что ты сможешь. Ты сможешь овладеть древней магией и использовать её, чтобы освободить свой народ. Владычица наделит тебя теми же знаниями и силами, что и нас.

Хади покачал головой. Грустно как-то смотрел он на адепта.

— Ансарры долгие годы в рабстве у Халифата.

— Я знаю, — кивнул Килиан, — И как раз…

— …и пока это так, мы не будем искать себе нового хозяина.

Подобное высказывание, сравнение Владычицы Ильмадики и адептов Лефевра, казалось вопиюще несправедливым. Но почему-то Килиан понял, что споря об этом, сделает только хуже. Не был он мастером дипломатии.

Не мог объяснить разницу так, чтобы его поняли. Первый бы смог. Он — нет.

И от этой мысли ученый снова почувствовал себя жалким и бесполезным.

— Как знаешь. Хотя я по-прежнему считаю, что ты ошибаешься.

Ансарр молча пожал плечами. К чему тратить слова, если никто из них не сможет переубедить собеседника?

— Когда мы доберемся до столицы, я найду тебе самую подробную карту побережья, и тогда ты и твой народ сможете вернуться домой, — пообещал ученый.

— Спасибо, асдик.

После разговора с Хади Килиан прошел в донжон. Как основатель Ордена, он занимал привилегированное положение, и комната ему досталась особенно удачная: практически дверь в дверь с комнатой Владычицы. Впрочем, разгром там царил такой же, как и в остальных помещениях разрушенной крепости. Прибираться никто не собирался: завтра же они покинут крепость и двинутся в дальнейший путь.

Закрыв за собой дверь, ученый рухнул на кровать и прикрыл глаза. В первый раз с самого Гмундна ему удалось по-настоящему остаться одному. Как странно: всю свою жизнь он считал, что любит быть один. Что ему это нравится. Что другие люди раздражают его. Но сейчас он чувствовал себя как-то…

Одиноко.