— Вы правы, — признал он, — Я знаю, что никакие извинения, никакое раскаяние не вернут его к жизни. Но я сожалею о том, что... не смог пойти против воли Ильмадики раньше, чем натворил непоправимого.

Говоря это, он слегка дернул за цепочку, и на этот раз взгляд Селесты на Ильмадику оказался куда более безжалостным.

Она помнила, кто отдал приказ о казни.

Когда Ильмадика была у власти, она прикладывала много усилий к тому, чтобы во всех грехах винили не её, а её адептов, в частности самого Килиана. Но теперь... все вернется к ней сторицей.

— Я дождусь вашей победы, барон Реммен, — медленно ответила Селеста, — Или вашего разгрома. Выделите мне сопровождающего, который препроводит меня в мои новые покои.

Едва ли она могла заблудиться в собственном замке. Но теперь это была её воля, а не участь побежденного.

Дочь графа Вордена Карстмеера умела сохранять достоинство, — даже после всего, что с ней произошло.

— Лаэрт, — коротко приказал Килиан, — Сопроводи Её Сиятельство. И позаботься, чтобы она ни в чем не нуждалась. Мы останемся в этом замке на два дня, необходимые, чтобы оказать помощь раненым, починить снаряжение и пополнить припасы. А затем... Мы направимся дальше.

— Прошу вас, миледи, — тот поклонился, подавая руку девушке.

И что-то в его жесте, в его голосе, в его взгляде не оставляло у Килиана сомнений в двух вещах. Во-первых, сегодня личные покои в замке Ламия советнику не понадобятся. И во-вторых, завтра утром Селеста будет куда более благосклонно настроена к его власти. Лаэрт обращался с женщинами с легкостью и непринужденностью, о каких сам Килиан мог только мечтать. Как знать, может, владей он этим искусством в должной мере, и Лана согласилась бы с ним остаться?

От этой мысли он в который раз подумал о чародейке. Как она там? Добралась ли уже до отчего дома? Думает ли о нем?

И верит ли, что имея дело с демоном по имени Война, он не утратил собственную душу?

«Лана, её семья и её дом успешно переживут эту войну. Сто процентов или цельная единица. Я так хочу!»

Это заклятье он ныне творил каждый раз, как думал о ней. Осваивал он, в том числе и за счет знаний Владычицы, и другие практики, которые должны были защитить её и принести добрую удачу. И все равно на сердце было неспокойно.

Килиан не в первый раз находился в родовом замке графов Стерейских и, в общем-то, неплохо здесь ориентировался. Полутемный коридор, освещенный лишь настенными подсвечниками, производил какое-то давящее, угрожающее впечатление из-за тяжелых багряно-красных портьер, предохранявших замок от сквозняков. В традициях Западного Идаволла, на стенах не было ни картин, ни охотничьих трофеев.

Зато через каждые несколько шагов стояли зеркала. Зеркала практически в человеческий рост, расставленные у противоположных стен и образующие зеркальные коридоры, создавая иллюзию лабиринта. Раньше Килиан не слишком обращал на это внимание.

Сейчас ему казалось, что в лабиринте блуждает его душа.

— Оставьте меня, — коротко приказал он, — До завтра вы мне не понадобитесь.

Лишь когда свита разошлась по своим делам, он медленно обернулся и в упор взглянул на отражение в одном из зеркал. В зеркале отражался он сам — таким, каким и был. По-иллирийски тонкие черты лица. Растрепанные черные волосы до плеч. Темные глаза, которые мало кто именовал иначе как хитрыми.

Вот только он готов был поклясться, что только что краем глаза видел в зеркале совсем иного человека. Видел аккуратно уложенные светлые локоны, холодные голубые глаза и породистое лицо идаволльской аристократии.

Видел лицо своего брата.

Да и так ли велика была разница? Их никто и никогда не называл похожими. Никто и не думал уподобить безупречного наследника престола презренному бастарду. Но чем больше он вглядывался в свое отражение, тем больше общего видел. Фамильный аристократический нос — такой же, как у брата и у отца. Упрямый выступающий подбородок — тоже фамильный. Взгляд, в глубинах которого скрывалась бездна, в которую мало кто рискнул бы заглянуть.

— Я все еще сражаюсь с тобой? — хриплым голосом спросил бастард, — Даже сейчас, когда ты мертв. Даже сейчас наша война продолжается?

Каким-то внутренним ухом он услышал крик. Крик, с которым его брат умирал в огне. До сих пор звучало во всем теле его последнее проклятье.

«НАСЛАЖДАЙСЯ ЕЁ НЕНАВИСТЬЮ!»

— Оно не сбылось, брат, — так же вслух сказал он, — Оно не сбылось. Ты проиграл. Она не ненавидит меня. Ты проиграл...

Желал ли он убедить в этом Амброуса? Или самого себя? То и другое было равно бесполезно. Ведь что ни говори, а сейчас он и Лана были по разные стороны баррикад. И хотел он этого или нет, но он развязал эту войну.

Войну, которой еще только предстоит разгореться в полную силу.

— Ты начал эту войну, Амброус, — тихо, но твердо сказал Килиан, — А я её закончу.