Сама хозяйка покоев стояла у высокого стрельчатого окна. Ее спина была идеально прямой, но внутренне женщину едва ли не трясло от ярости. Она изо всех сил держала себя в руках, не давая бушующим эмоциям выйти из-под контроля и разрушить маску ледяного величия.

Поодаль, на краешке бархатной софы, сидела наложница. Она сохраняла тишину, неотрывно и тревожно наблюдая за напряженной фигурой свекрови. На красивом лице Реджины отражалось нескрываемое волнение: она то и дело сминала в пальцах кружевной платок, в ожидании решения.

— Не думала я, что Олден пойдет на такое! — выдохнула леденящим тоном вдовствующая императрица, с силой стискивая зубы, что желваки заходили ходуном на ее скулах. Она смотрела через стекло на цветущий сад, где, заливаясь смехом, бегали ее прекрасные внучки, играя в салочки с прислугой.

На слова императрицы-матери наложница печально вздохнула, опуская потемневший взгляд.

— И что теперь делать? — спросила она убитым, полным горечи голосом. — План ведь был идеальный.

— Был! — глухо рыкнула мать императора. Она тут же сделала глубокий вдох, беря себя в руки, ведь проявление эмоций — непростительная слабость, а слабой она себя никогда не считала. — Настолько сильно мой сын любит это низкосортное отребье, что решил пойти против слов самого Оракула! Уму непостижимо!

Наложница промолчала, опустив глаза, хотя внутри нее сейчас кипело столько гнева, негодования и жгучей обиды, что казалось, по венам бежит не кровь, а жидкий огонь. Реджина буквально полыхала.

Эта идиотка Аэлина! Милосердная мямля! За что ее так одержимо защищает император?! Что он вообще в ней нашел?! Оленьи глаза да тонкая талия — вот и все ее достоинства! Там и смотреть-то больше не на что!

Но нет. Этой деревенщине удалось глубоко залезть в душу правителю, крепко привязать его к себе, что даже несмотря на то, что она за семь лет так и не смогла родить ему наследника, он все равно стоял за нее горой! А сегодня и вовсе пошел на столь страшный, кощунственный поступок — заставил глас небес исказить правду перед советом!

Это не укладывалось у Реджины в голове. Ради нее Олден бы точно не пошел на такое. Да что там пророчества... Ради нее он бы вообще ни на что не пошел, и именно это осознание неимоверно, до скрежета зубов бесило наложницу! Потому что сама Реджина ради императора была готова на всё: стелиться ковриком, унижаться, терпеть. А он лишь избегал ее. Находил сотни, тысячи причин обходить ее покои стороной, а когда приходил — напивался до беспамятства.

Но самым обидным, самым болезненным ударом по женской гордости Реджины было то, что Олден совершенно не тянулся душой к их дочерям! Да, он улыбался девочкам, когда они случайно виделись в коридорах дворца, мог погладить по голове, спросить что-то банальное об уроках, и на этом всё! Олден смотрел на маленьких принцесс просто как на обычных, чужих детей. Не как на своих родных.

Реджину это дико раздражало, выводило из себя, но... сделать она ничего не могла.

А ведь еще сегодня утром она проснулась в таком прекрасном расположении духа! Реджина порхала по покоям, предвкушая триумф. Она знала, что всё будет кончено. Эта мягкосердечная тварь, вечно задирающая нос перед ней, наконец-то вылетит из дворца с позором и клеймом проклятой! Но каково же было удивление наложницы, когда Оракул, стоя перед всем советом, дрожащим голосом заявил, что императрица пребывает в добром здравии и никакого проклятия на ней нет.

Не это он должен был сказать! Вдовствующая императрица накануне ясно дала старику понять, какие именно фразы должны коснуться ушей совета. Но... Олден ради своей подстилки осмелился пойти против воли небес, пусть слова Оракула были и не волей небес вовсе, а лишь коварным замыслом его матери, всей душой презиравшей Аэлину.

— Кто бы знал, что мой собственный план сработает против меня же! — холодно, с расстановкой процедила сквозь зубы вдовствующая императрица, отходя от окна. — Теперь ни один советник в здравом уме не посмеет высказаться против Аэлины! Черт бы побрал эту девку!

Неожиданно ледяная маска треснула. Словно сорвавшись с цепи, вдовствующая императрица резко схватила со столика тяжелую фарфоровую вазу с цветами и с нечеловеческой силой швырнула ее прямо в стену.

Резкий, оглушительный звон разорвал тишину покоев. Ваза разлетелась на сотни мелких осколков, брызнув во все стороны водой, смятыми лепестками роз и острыми кусками фарфора.

Реджина испуганно вздрогнула, вжимаясь в софу, и с такой силой сжала кружевной платок в пальцах, что ткань жалобно треснула.

А вдовствующая императрица, тяжело выдохнув, изящным жестом поправила идеальную прическу. В следующую секунду она уже стояла с абсолютно невозмутимым, царственным выражением лица, словно это не она только что устроила погром.