Сказал и сам вздрогнул от того, как это прозвучало.

Она тоже вздрагивает. Но больше ничего сказать не успевает, автомобиль мягко тормозит, и снаружи раздается стук.

— Донна, приехали.

— Ты не будешь его долго мучить, — быстро говорит она. — Никаких сцен, никаких выяснений отношений. Никакого этого вашего… — делает паузу, подбирая слово, — проявления характера.

— Обещаю, — киваю.

— Не уверена, — бросает она. — Я все еще считаю, что ты захочешь нам отомстить.

Я смотрю на нее и понимаю: я мог бы сейчас сказать ей правду. Сказать, кто она мне. Это было бы идеальной местью.

Но вместо этого наклоняю голову и произношу смиренным голосом:

— Клянусь, что не потревожу крестного, синьора Фальцоне.

Она молчит. Потом произносит тихо, почти неслышно:

— Он каждый день спрашивал о тебе, Массимо.

У меня внутри что-то обрывается. Сердце делает кульбит и срывается в галоп.

— Благодарю, донна, — хриплю в ответ.

Она останавливает меня жестом.

— Не благодари, не стоит, — обдает холодом. — Я делаю это не ради тебя.

— Я знаю, — отвечаю.

Донна плотнее надевает перчатку, как будто затягивает себя в броню.

— Если ему станет хуже… — ее глаза темнеют, — я тебя уничтожу.

Хмыкаю, качаю головой и первым выхожу из машины.

Ты каждый день уничтожаешь меня. Разве для меня это новость, мама?

Глава 19-1

Я не знал, что отец в клинике в Милане. Но так даже лучше, не придется лететь на Сицилию. Легче.

Коридор белый и стерильный до отвращения. С потолка льется такой же холодный белый свет, вокруг царит тишина — кажется, я слышу собственное дыхание и как шумит в ушах кровь.

Донна неотрывно следует за мной, входит в палату. Значит, она мне не доверяет. Не скажу, что мне ее присутствие сильно мешает, но Марко при ней может чувствовать себя более скованно.

Я мог бы попросить ее выйти, и она послушается. У нее просто нет выхода. Донна Луиза, как и я, сицилийка. Для нее последняя воля умирающего не пустой звук.

Но я этого не делаю. Не могу заставить себя ее выгнать. Может это в последний раз мы вместе, как семья...

В палате в ноздри ударяет стойкий запах лекарств. Тишину нарушает только ровный писк аппарата.

Марко лежит на кровати, и я вздрагиваю, когда вижу, во что превратился крепкий, здоровый мужчина всего лишь за несколько месяцев.

Он стал зрительно меньше. Суше. Серое лицо, блеклые губы. Кожа высохла как пергамент. Будто из него вытекли все жизненные соки, осталась лишь пустая оболочка.

— Дон Марко, — шепчу, голос подводит и срывается на хрип. — Отец...

Он поворачивает голову.

Открывает глаза, блуждая по мне бездумным взглядом. Затем взгляд начинает фокусироваться, пока наконец не приходит узнавание. А после в глазах вспыхивает радость.

— Массимо… — голос тоже совсем другой, скрипучий, старческий. — Ты приехал...

Подхожу ближе, останавливаюсь у кровати.

— Да, папа. Я приехал.

Глупая фраза. Но я не знаю, что еще сказать.

Марко смотрит, не моргая.

— Я боялся… не дождаться, — шепчет. — Думал, ты… не приедешь.

Пожимаю плечами. Это не бравада, я тупо не знаю, что говорить.

— Я тоже так думал.

Пауза. Писк аппарата становится невыносимым. Дыхание у Марко тяжелое, рваное. Он пытается поднять руку, ничего не получается, она обессиленно падает обратно на кровать.

Сажусь на кровать рядом, беру его ладонь двумя руками, стараюсь не замечать как они мелко дрожат.

Его рука легкая, сухая, прохладная. Он сжимает мои пальцы — слабо, но упрямо, как будто цепляется из последних сил.

— Спасибо, — выдыхает, — спасибо, сынок.

— Не надо благодарить, — говорю. — Я не за этим приехал.

Марко улыбается краем губ. Улыбка выходит кривой.

— Все правильно…

Он тяжело сглатывает. Словно глотает камень.

— Я попросить хотел…

Внутри сжимается пружина. Я сразу понимаю, о чем он хочет просить.

— Не надо, отец, — говорю тихо. — Не начинай.

— Массимо, малыш, — упрямо продолжает он, — я хочу, чтобы ты пообещал.

Марко не меняется, даже стоя одной ногой в могиле. Решил поймать меня на крючок предсмертных обещаний?

— Поздно, — говорю, — мы с донной Луизой уже обо всем договорились. Или ты забыл?

Марко кивает.

— Я знаю, — шепчет, — я не о том. Скажи Луизе, пусть подойдет.

Оборачиваюсь к донне, делаю знак. Она подходит к кровати с другой стороны, опускается на колени.

Марко медленно моргает, находит ее руку. Донна хватает ее обеими руками, прижимает к лицу.

— Не плачь, cara mia, не плачь, — хрипло шепчет отец матери, — я был тебе не самым лучшим мужем. Я хочу, чтобы ты пообещала мне, что никогда не причинишь вреда моему сыну. Массимо.

— Хорошо, — у донны по щекам текут слезы, я сижу закаменевший, как памятник.

Но дон слишком хорошо знает свою донну.

— Поклянись.