Я ждал этой встречи, готовился. Убеждал себя, что мне поебать. Но сердце болезненно дергается при виде стройной женской фигуры в черном пальто.

Она идет навстречу в окружении охраны. Как всегда собранная, ни одного лишнего движения, а у меня внутри все горит.

Подходит ближе, я впиваюсь взглядом. Ничего не изменилось, все та же прямая спина, в глазах — сплошной лед. И я, я, блядь, в каждой черточке ее лица.

Как в зеркало смотрюсь. Неужели больше никто кроме меня этого не видит?

Ну раскрой же ты глаза, мама. Посмотри, как я на тебя похож... Не на Марко. На тебя.

От этого хочется одновременно и материться и… молчать.

— Приветствую, мистер Залевски, — она протягивает мне руку, вежливо прикладываюсь к ней сухими губами. — Садитесь в машину, я вас подвезу.

Куда, я так понимаю, будет зависеть от того, как пойдет наш разговор.

Обхожу автомобиль, сажусь на заднее сиденье. Донна садится рядом и, не снимая перчатки, опускает звуконепроницаемое стекло, которое отгораживает нас от водителя и охранника.

— Говори, — бросает сухо. — У меня нет на тебя времени.

— Дон Марко написал, что хочет проститься, — терпеливо повторяю. — Но я не собирался идти без вашего позволения. Не хочу, чтобы вы потом сказали, что я влез, как вор.

Ее губы дергаются.

— Ты и есть вор, — говорит она тихо. — Ты украл его у меня и Риццо.

Смешно. Если бы не было так хуево.

— Донна Луиза…

— Не называй меня так, — отрезает она, — ты мне никто. Для тебя я синьора Фальцоне.

Замолкаю на секунду, смотрю на ее руки в перчатках.

Ты никто, ты правда для нее никто. Крестник и ублюдок ее мужа. Ты должен с этим смириться.

Но сука, почему так больно?

— Он правда умирает? — смотрю на нее в упор. Донна чуть отводит взгляд.

— Врачи говорят, что да.

Сглатываю. Я не должен показывать своих чувств. Она меня расшатывает, а это плохо. Мне надо держать лицо.

— Что вы намерены дальше делать? Когда его не станет? — спрашиваю. Ее глаза вспыхивают.

— На что ты метишь? Говори прямо!

— Не придумывайте, синьора, — морщусь, — я не для этого делал новое имя и строил новую жизнь. Меня вполне устраивает личина Максимиллиана Залевски, я не имею желания становиться Массимо Фальцоне.

И когда я проговариваю это вслух, слежу, чтобы мой голос не дрогнул. Она смотрит немного ошалело, а я наклоняюсь чуть вперед, не давая донне опомниться.

— Вы всерьез думаете, что я мечтаю вернуться на Сицилию? — мой голос становится ниже. — Я обещал, что не вернусь. Я держал слово. Но он мой родной отец. Даже вы не в силах это изменить. И он хочет проститься. Позвольте мне с ним увидеться, и я обещаю, что помогу вам удержаться во главе клана Фальцоне, когда Марко не станет.

Она смотрит на меня долго. Молчит.

Потом бросает:

— Ты внебрачный сын. Что ты сможешь сделать?

Я тоже смотрю, не моргая. Хочется рассмеяться ей в лицо. Хочется заорать. Выкричать всю правду. Или прошептать ее тихо-тихо. Одними губами.

Если бы ты знала, мама. Если бы ты только знала…

Но я не могу. Тогда мне придется вернуться и встать во главе клана, иначе она выбросит Риццо как мусор. Она убьет Анну. А я не хочу иметь ничего общего с Фальцоне. И с мафией в принципе.

— Я останусь в тени, никто обо мне не узнает, — говорю быстро. — Я обеспечу поддержку своими активами и совместными проектами, чтобы группа Фальцоне оставалась влиятельной и сильной. Они не смогут вытеснить вас из клана, пока у вас в руках земля, по которой проходит трафик.

Взгляд донны становится острым как стальной клинок.

— Что ты хочешь взамен?

— Джардино. Вы должны продолжить с ними воевать.

— Об этом мог и не напоминать, — она откидывается на спинку сиденья. — Еще пожелания будут?

Я тоже отворачиваюсь, сажусь прямо, смотрю перед собой.

— Будут. Вы злитесь на меня, — стараюсь, чтобы звучало мягче. И тише. — Попробуйте изменить свое отношение. Я не враг, донна Луиза.

И вот тут в ней прорывается настоящее.

— Не смей меня учить! — взвивается она.

Я вижу, как у нее дрожит уголок рта, как она заламывает пальцы.

— Я не учу, — отвечаю. — Вы не поверите, но я вас понимаю.

Она будто спотыкается об это слово.

— Понимаешь? — спрашивает почти зло.

Киваю.

— Вы всю жизнь пытались держать все в руках, все контролировать. Считали, если отпустите, значит допустили слабость. Если заплакали, значит проиграли, — сглатываю, но продолжаю. — Просто я такой же.

Она резко смотрит на меня, как будто впервые видит не помеху, не досадное недоразумение, а человека.

— Ничерта ты не понял, — холодно говорит после паузы. — Ты… ты вечное напоминание.

— О чем?

Она сжимает руки еще сильнее.

— О том, что тебя предавали, — выдыхает. — Предательство — это всегда больно. Ты молод и многого не знаешь.

Опускаю взгляд. В горле саднит.

— Я не просился служить напоминанием, — говорю тихо. — Я просто родился. А насчет предательства... Родители тоже могут предавать.