Профессор просит посмотреть на буквы, на точки, на лампу. Мне капают капли, я сижу в коридоре, затем меня ведут проверять роговицу. Все это время Эстебан с Ангелиной не отходит от меня ни на шаг.

Наконец все вместе возвращаемся в кабинет.

— Это не резус, сеньора Каталина, — говорит профессор Салинас.

— Тогда что? — беспокойно вмешивается Эстебан.

— Кератоконус, — отвечает профессор. — Роговица истончается и деформируется. Поэтому картинка «плывет», двоится, появляется ореол от света. Очки уже не вытягивают.

Слово неприятно режет слух, как наждачка по стеклу.

— Почему мне тогда говорили про беременность? — спрашиваю. — Меня же осматривал офтальмолог.

Сеньор Хавьер устало хмыкает.

— Потому что многим проще все списать на беременность. На гормоны. Сказать, что потом само восстановится.

— Вы хотите сказать, что это навсегда? — у меня пересыхает во рту.

— Не обязательно, — профессор сосредоточенно листает распечатку, — но я бы на вашем месте не тянул. На одном глазу еще можно говорить о стабилизации, а вот на втором по вашим показателям нужна пересадка роговицы. Трансплантация.

Я не сразу понимаю.

— Это операция?

— Да, — кивает сеньор Хавьер. — Причем, для этого нужно ехать в Мадрид. Здесь такого оборудования нет, а там крупный центр. Там есть все необходимое оборудование.

Мадрид.

У меня внутри все падает.

Мадрид большой город. Много людей. Документы. Камеры. А значит следы...

— Что будет, если ее не делать? — спрашиваю тихо.

Врач смотрит на меня так, будто я спросила, можно ли не дышать.

— Будет только хуже. Вы будете терять зрение дальше. Это не простуда. Ее не получится переждать.

— Мы поедем в Мадрид, Хавьер, — говорит Эстебан, — выписывай направление.

Сглатываю. Оборачиваюсь на дона Эстебана, посылаю ему умоляющий взгляд.

— Нам нужно посоветоваться с мужем, — говорю, возвращаясь взглядом к профессору.

Тот кивает, его взгляд отстраненный и равнодушный.

— Советуйтесь быстро. Я могу отправить направление почтой. Стабилизирующее лечение продолжайте по моим рекомендациям.

Всю дорогу обратно мы молчим. Ангелина спит у меня на руках, прижавшись к моей груди. Не перестаю гладить ее как котенка.

Когда приезжаем домой, она уже бодрая и выспавшаяся. Ставлю дочку на пол, и она тут же ползет к кошачьей миске. Дон Эстебан успевает перехватить малышку раньше меня.

— Приготовлю обед, я быстро, — говорю и направляюсь к плите, но Эстебан меня окликает.

— Подожди, Каталина, — говорит он тихо. — Ты должна лечь на операцию.

— Нет, дон Эстебан, — мотаю головой, — я не могу так рисковать. Я не поеду в Мадрид. Это слишком на виду.

— И что?

Поворачиваюсь и смотрю в упор.

— Я боюсь. Если меня увидит кто-то из моей родни, они сразу меня узнают. И тогда нас с Ангелиной очень быстро найдут.

— Ты думаешь, они тебя будут искать по больницам?

— Они ищут по камерам, — отвечаю. — К донье Мириам приходили со снимком с камеры, которая установлена на вокзале. Поэтому я не поеду в Мадрид. Не хочу. Не хочу оставлять следы.

— А ослепнуть хочешь? — спрашивает он в сердцах.

Стискиваю кулаки и зубы.

— Я хочу, чтобы моя дочь была жива.

Эстебан делает шаг ближе.

— Каталина. Но если ты ослепнешь, что ты будешь делать?

— Тогда вы будете моими глазами, — отвечаю.

Дон Эстебан молчит. Долго. Затем спрашивает.

— Кто они такие, что ты так их боишься? Кто ты такая, Каталина?

— Я из Ндрангеты, дон Эстебан, — говорю тихо, — наследница. Я от всего отказалась и сбежала, но им такое не подходит. Поэтому меня ищут, и будут искать. Вам лучше было бы не пускать меня к себе. Простите.

Эстебан смотрит на меня так, будто я его ударила этими словами.

— Замолчи! — выкрикивает гневно. — И чтобы я больше никогда от тебя такого не слышал!

Он разворачивается и выходит.

Ангелина тянется ко мне, хватает за подол платья и смеется. Улыбаюсь малышке, пересаживаю ее на коврик с игрушками и начинаю готовить обед.

***

— Возьми, Каталина, это тебе подарок.

Дон Эстебан протягивает маленький теплый комок. Он тычется мне в ладонь мокрым носом и чихает.

— Боже, что это за чудо, дон Эстебан? — ахаю, подхватывая щенка.

Он неуклюжий, толстолапый и белый как снег. У него волнистая шерстка и глазки-бусинки.

— Что это за порода? — спрашиваю я.

— Пиренейский мастиф, — отвечает Эстебан коротко. — Из него можно сделать поводыря.

Смотрю на щенка и чувствую, как к горлу подкатывается комок.

— Дон Эстебан… — порывисто его обнимаю. Он уворачивается.

Мой фиктивный муж терпеть не может эти «телячьи» нежности. Предпочитает вкусный ужин с сырным пирогом.