— Вы в самом деле считаете, что она приходила брать у меня на это благословение? И в самом деле считаете, что я ей его дал?

Мгновенно остываю, в некоторой степени даже становится неловко. Конечно, нет, я же не совсем отбитый. Пусть я и был херовым христианином, но какие-то азы я все-таки помню.

— Простите, святой отец, нет, я так не считаю, — качаю головой. — Но она не могла не выдать своих намерений, если они у нее были.

— Я еще раз спрошу вас, синьор Залевски. Кем вы приходитесь синьорине Катарине?

Смотрю во ввинчивающиеся в меня глаза-буравчики.

На какой-то миг возникает желание войти в эту гребаную будку, упасть на скамью в угол, привалиться лбом к деревянной решетке и все вывалить на голову падре. Все дерьмо на него вылить.

Пусть слушает. Его же никто насильно в священники не тянул. Он сам подписался все это выслушивать.

А меня так и подмывает рассказать.

И про свадьбу, где я Катю изнасиловал. И про яхту, на которой половина клана Фальцоне к праотцам отправились. И про то, что ребенок, из-за которого Катя с обрыва бросилась, мой был. Но...

Но челюсти словно свело судорогой.

Если бы я знал, что мне от этого полегчает. Если бы я хоть немного верил. Хоть немного еще оставался тем Массимо, который еще не знал, что он сын Марко и Луизы Фальцоне...

— Никем, — качаю головой, сцепив зубы, — просто знакомый.

— Тогда вы должны понимать, что исповедь — это тайна. Я не могу нарушить ее.

Делаю шаг ближе.

— Но... мне так нужно знать....

— «От многих знаний многие скорби, и кто умножает познания, умножает печаль», — отвечает падре. — Знаете, откуда это, молодой человек?

Мотаю головой.

— Из книги Экклезиаста. Вы пришли в храм не за истиной, а за подтверждением своих догадок, — продолжает он. — Но вера не служит расследованиям. Есть границы, которые нельзя пересекать даже с самыми добрыми намерениями.

— Это все, что вы можете мне сказать?

— Я священник. И некоторые вещи остаются между Богом и душой, которая исповедуется. Я не имею права ни с кем это обсуждать.

Выдыхаю, опускаю взгляд.

— А если она жива? Если она не умерла?

Падре смотрит еще пару секунд, затем медленно кивает.

— Вы ищете ответ, не зная вопроса. Найдите покой в себе, синьор Залевски. А остальное оставьте Богу.

Я понимаю, что добился ровно ничего. Он ничего мне не скажет.

— Я вас понял. Всего хорошего, святой отец.

— И вам доброй ночи.

Разворачиваюсь и ухожу, стараясь, чтобы мои шаги не отдавались звоном в ушах. На этот раз я покидаю Сицилию навсегда, меня больше здесь ничего не держит. Ничего.

Ничего. Абсолютно...

Глава 14

Катя

В женской миссии ордена Святой Вероники, небольшом уединенном поселении под Сеговией, я живу уже почти месяц.

Это не монастырь, здесь никто не носит монашеских одежд. Миссия скорее похожа на общину.

Теперь меня зовут Каталина Велес. В миссии я сестра Каталина, помощница в учебной комнате для младших девочек.

Я учу их английскому языку, еще мы учимся писать и считать. А я сама начинаю понемногу понимать испанский.

Старшая сестра миссии, донья Мириам, говорит по-итальянски. Она хорошо меня приняла, не задавала лишних вопросов. Мне не пришлось объяснять, кто я и откуда, епископат позаботился обо всем.

Все вышло, как сказал падре Себастьяно — в Риме меня ждал Джованни. Он встретил меня у вокзала и отвез в аэропорт. Так я очутилась здесь.

В миссии никто ничего не знает о моей прошлой жизни.

Порой мне кажется, что у меня и не было никакой прошлой жизни. Что я никогда не училась в школе, в университете. Не занимала первые места на олимпиадах, не была лучшей студенткой на потоке.

Что вся моя жизнь началась здесь и прошла здесь — в тенистом саду, где над каменной дорожкой склоняются деревья, и где пахнет шалфеем и пыльцой.

Я стараюсь просто об этом не думать, и не вспоминать. Так проще и легче. Иначе придется вытащить другие воспоминания, темные и липкие, от которых я стараюсь избавиться.

Как могу.

***

Сегодня я снова еду в клинику. Донья Мириам настояла, чтобы я прошла обследование — не только из-за беременности, а еще из-за моего резуса. Местный доктор принимает в соседнем городке, я еду туда на автобусе.

В прошлое посещение я сдала анализы на резус-фактор плода, как раз позволяет срок. У меня десять недель беременности, для акушерского скрининга еще рано, я пока просто сдаю общие анализы.

Не могу сказать, что у меня появились какие-то чувства к ребенку. Я ничего не ощущаю кроме ответственности. И страха за него. А это не совсем то, что должна чувствовать мама по отношению к своему малышу.

Иногда мне становится страшно, что я не смогу его полюбить. И тогда я запрещаю себе копаться в себе, просто приказываю не думать.

Переключаюсь на небо, плывущие по нему облака, птичку на ветке дерева. На что угодно, лишь бы не позволять себе утонуть в опасных раздумьях.

Я все сделала правильно. Мама бы меня поддержала.