Сильвана ушла, вытирая глаза и причитая.

Она просила прощения, рыдала, но я ничего не сказал. Не стал ее утешать, успокаивать.

И когда она попросила ничего не говорить дону, тоже промолчал.

— Ты обижаешься на меня, сынок? — спросила она, немного успокоившись.

— Что ты хочешь услышать, тетя Сильвана? — спросил я в ответ. — Что я не обижаюсь и тебя прощаю? Так я не обижаюсь. Во мне внутри все выгорело и покрылось пеплом. Есть ли там место мелочной обиде? А прощаю ли я тебя... Можно ли простить украденную жизнь? Неисполнившиеся мечты. Несбывшиеся надежды. Так ты себя спроси, тетя Сильвана, не меня, прощают ли такое?

И она ушла, больше не стала меня донимать.

А я пошел дальше, к обрыву. Мне надо было переварить то, что услышал. Понять, как жить дальше. И принять окончательное решение.

Я пришел сюда. Я всегда сюда прихожу, здесь дышится легче.

Сажусь на самый край скалы. Передо мной расстилается море — синее, бесконечное. Отсюда видно крышу особняка Фальцоне, который скрывают кроны деревьев.

Солнце припекает, в лицо дует теплый ветер. Тянет солью и нагретыми травами. По голубому небу Сицилии медленно плывут белые облака. Они как сладкая вата, которую покупал мне дед Иван.

В детстве мы с дедом любили придумывать, на что они похожи. Он говорил: «Смотри, это лев. А вон там, видишь? Носорог».

Но я все равно почему-то видел динозавра. Всегда.

Я думал, Анна такая по натуре — сдержанная, строгая, малоразговорчивая. Что она со всеми такая. Верил — внутри, в ее сердце живет любовь ко мне. Ведь я ее сын. И пусть я никогда не чувствовал от нее тепла, по своему ее любил.

Теперь все встает на свои места. И объясняется пугающе просто.

Ей было все равно. Она никогда не была мне матерью, и не пыталась ею стать. Просто держала на всякий случай рядом с собой сына дона.

Дон Марко во всем подчинялся жене. Теперь я понимаю, что стояло за его визитами к нам — он откупался. А еще надеялся, что все как-то само собой утрясется.

Раньше я думал, что крестный меня любит.

Теперь я скажу, грош цена такой любви.

А дед…

Дед был единственный, кто по-настоящему меня любил.

Ему единственному было до меня дело. И осознание того, что он не мой родной дед, выкручивает, корежит, убивает.

Я был уверен, что я полукровка. Выходит, я сицилиец? По отцу и матери? Да нет же, сука, нет!

А как же мой дед, Иван Залевский? Он воспитал меня, да я блядь похож на него!

Я и в университет пошел в только чтобы жить у него. Дон Марко тогда устроил скандал, они с матерью ругались неделю.

Дон хотел, чтобы я в Европе учился, а я положил на его хотелки и к деду уехал. На Сицилию только на каникулы приезжал, и то ненадолго. А как универ закончил, деда не стало. И я ушел на войну...

Встаю. Поднимаю рюкзак с земли. Он как будто втрое тяжелее стал.

Иду вниз по тропинке к особняку дона Фальцоне. Вдоль дорожки заросли кустов лавра. Воздух горячий, жара раскалила землю. На дворе тихо, слышен только шелест листвы и стрекот цикад.

Передо мной вырастает особняк, и я не могу об этом не думать — если бы все сложилось иначе, если бы Сильвана не подменила младенцев, я бы вырос в этом доме. На втором этаже, там сейчас комната Риццо.

У меня была бы комната с балконом, я каждый день ходил бы в белой рубашке. Синьор Маттиоли давал бы мне частные уроки по живописи.

В особняк меня пропускают без вопросов, и это опять вопрос к службе безопасности дона.

Замечаю во дворе Риццо. Он сидит в коляске, в тени. Почему-то один, вокруг никого. Слюна тянется тонкой струйкой из уголка рта и стекает по подбородку.

Риццо сидит, сгорбившись, его плечи согнуты. Он смотрит перед собой, не мигая. Как будто никого не видит.

Подхожу, становлюсь ближе. Достаю салфетку, вытираю щеку, подбородок. Его кожа кажется горячей, хоть он и не на солнце.

Марко не любит Риццо. Я это знаю. Нет, он его не бьет и не обижает. Он его просто не замечает. Всячески сторонится, как будто брезгует. Как будто такой сын — это позор.

Луиза еще хуже. Она делает вид, что его нет. Дом полон людей — охрана, персонал, — а Риццо для них как мебель. Его не замечают.

Что сделает дон Марко, когда узнает, что Риццо — от деревенской девки, а не от законной жены? Станет ли он держать такого сына возле себя? Лечить его, обеспечит ли надлежащий уход?

О Луизе и думать нечего. Стоит ей узнать правду, она вышвырнет Риццо из особняка как мусор. Как ненужный хлам.

Анна?.. Та первая откажется от Риццо. Первее, чем дон с донной Фальцоне.

Брат шевелит рукой, кладу свою ладонь на его.

— Все в порядке, — говорю тихо, — это я, Массимо.

Он не отвечает, но чуть слышно сжимает пальцы. Наклоняюсь, обнимаю его. Риццо тычется щекой мне в плечо как слепой щенок, и я глотаю ком, какого-то хера застрявший в горле.