Но никто не предполагал, что Катя в белом платье сработает триггером. И что вместо того, чтобы ее убить, у меня закрутятся, завихрятся совсем другие мысли.

Никто не знал, что я ее люблю...

Катя. Проклятая свадьба. Я не должен был ее там видеть. Не должен был вообще ее видеть.

Все сходится слишком идеально. Слишком точно.

Меня подвели. Накачали. Вывели на арену как быка на бойне. А теперь, видимо, хотят, чтобы я исчез.

Но я не исчезну.

Смотрю на горизонт. Тихий и гладкий, будто ничего не произошло. Но внутри меня совсем другое море — черное, бездонное. Жуткое.

И в этом море я начну рыть яму. Ниже дна. Для тех, кто все это начал.

***

Телефон в кармане мелко вибрирует. Достаю. Имя на экране — дон Марко.

Молча смотрю на него. Гудит, вибрирует. Кусаю губу до боли.

Провожу пальцем по экрану. Прикладываю к уху.

— Да.

— Массимо! Малыш, где ты? — в голосе звучит тревога, граничащая с истерикой. Настоящая или наигранная — не понять. Он умеет играть голосом. — Ты исчез. Я уже обзвонил всех. Ты в порядке?

Пауза.

Я не отвечаю. Только дышу.

— Массимо?.. — повторяет он, уже осторожнее. — Малыш, ты меня слышишь?

Смотрю на море. Камень подо мной холодный, острый. В голове встает лицо Луизы. Кухня. Чай. И все дальше — как в тумане.

— Я слышу, — говорю, — конечно я вас слышу, синьор.

И когда он перестанет называть меня малышом? Когда я стану таким старым пердуном как он?

— Где ты, черт побери? Я волнуюсь! Что ты себе позволяешь?! После всего, что произошло…

— А что произошло, дон? — тихо спрашиваю. — Может, вы расскажете?

На другом конце тишина. Я слышу, как он выдыхает. Глухо. Сдержанно.

— Ты плохо выглядел. Мы переживали. Я… Я хочу помочь, в конце концов.

Я отрываю телефон от уха. Молча смотрю на экран, а затем медленно сдавливаю руку.

Пластик трещит. Он не ломается, но корпус начинает гнуться. Бросаю его обратно в карман.

Если дон в этом замешан, он и сам для меня как этот хрупкий пластик.

Раздавлю так же. Без соплей и без жалости.

***

Катя

— Что с ней? Катарина, Катарина, проснись! Открой глаза!

Меня трясут за плечи, светят лампой в глаза.

— Быстро позовите Андреа, кажется, у нее интоксикация.

Андреа штатный врач. Он на прикорме у Джардино, поэтому появляется практически молниеносно, как только его позвали.

Поднимает веки, светит фонариком в зрачки. Говорит быстро и тихо, но у меня оба родителя были медики. И я даже из назначений понимаю, что со мной происходит.

В принципе, я и без них догадывалась, еще когда на свадьбе «поплыла».

Слишком настойчиво мне подсовывали водичку с лаймом и мятой тетушки, когда одевали к церемонии. Прямо в руки стакан всовывали, хоть я не хотела много пить. Еще и шутила.

— Что я буду делать, если мне там в туалет захочется, тетя Анриетта?

— Потерпишь, Катарина, зато не получишь тепловой удар, — тетю Анриетту смутить было трудно. И я пила глоток за глотком.

Мне подмешали какую-то дрянь, чтобы я, когда начнется бойня, была ослаблена и не могла защищаться. И убежать тоже не сумела.

Джардино не могли позволить себе рисковать. Им нужно было, чтобы наверняка. В любом случае, все можно было свалить на Фальцоне.

Тогда они бы унаследовали албанскую землю.

— Ее надо срочно прокапать, — говорит доктор Андреа.

— А что, если, — слышится чей-то заискивающий голос и тут же грозный Элены.

— С ума сошли? Чтобы любая экспертиза это показала? Капайте немедленно, Андреа. Чтобы и следа не осталось.

— Дайте ей воды, ей надо много пить, — говорит доктор.

Я сама знаю, что надо. Чтобы вымыть все то, чем меня опоили.

Но сил нет, и давать понять, что я слышала их разговор тоже не хочется.

Потом, пусть немного подействует капельница, и станет легче. Тогда.

В вену впивается тонкая игла, и вместе с первыми каплями физраствора и глюкозы по телу разливается тепло.

Дыхание выравнивается, мышцы расслабляются, веки смыкаются плотнее. Я как будто плыву по волнам — понимаю, что засыпаю, но и сознание не отпускает. Возвращает в день, когда мы в последний раз встречались с Анджело. С Ангелом.

Мне было пятнадцать, и мы в последний раз с мамой приехали на Сицилию.

Четыре года назад

Мама сомневалась до последнего. Дядя Никола был ее не самым близким родственником, но одним из по-настоящему любимых.

Она решилась в последний момент.

Я не хотела ехать. Слишком сильным был страх с последнего карнавала, и мама тоже не хотела, чтобы я ехала. Но сицилийская родня была возмущена.

— Ты и так растишь дочь вдали от фамильи, — выговаривала бабушка Лаура, — я годами не вижу внучку. Еще и с Никола не привезешь ее попрощаться?

Как будто дедушке Никола уже было не все равно, приеду я с ним проститься или нет.