— Ни слова. Но не волнуйся. Он никуда не денется. Вы со Скай теперь в безопасности. Даю слово. Отдыхайте, завтра утром увидимся.

— Ещё раз спасибо.

Шериф Роджерс смотрел на Лили, сжимая в руках шляпу.

— Мы работали как проклятые, чтобы найти тебя, когда ты пропала. Мне жаль, что мы тебя так подвели, но я чертовски рад, что ты здесь. Что ты жива. Сегодня один из лучших дней в моей жизни.

Лили широко улыбнулась.

— Это не просто один из лучших дней, шериф. Он из числа эпичных.

Лили услышала, как мама одновременно всхлипнула и засмеялась. Наверняка вспомнила небольшую игру своих дочек. Шериф Роджерс, вздрогнув, подошёл ближе к маме.

— Ева, вы в порядке? Я что-то не то сказал?

Она покачала головой, сжимая его руку.

— Всё хорошо. Теперь с нами все будет в порядке.

Казалось, он хотел сказать ещё что-то, но просто поправил шляпу и покинул палату. Ева вытерла слёзы, склонилась над Лили.

— Мне пора бы взять себя в руки, да?  

— С тобой все нормально, мам. Может узнаешь, когда сюда Эбби переведут?

Мама послушалась, видимо, почувствовав тревогу Лили.

— Хорошо. Но если тебе что-то понадобится, то пусть медсестры мне сразу об этом скажут, ладно? — попросила мама, всё ещё нервно переминаясь у двери.

— Обязательно, — заверила её Лили, снова обнимая маму.

Лили знала, что ей никогда не надоест обниматься с ней. С этого момента она будет мысленно вести счет всем объятиям, поцелуям, запоминать каждое доброе слово.

Лили проследила взглядом за тем, как мама скрылась в коридоре, и осознала, что впервые, с момента побега из дома Рика, осталась одна. Только на этот раз всё было иначе. Совсем иначе. Рик в тюрьме. У двери стоит охрана. На ней чистая удобная одежда. Живот набит едой. Дочь в безопасности. Она вернулась к жизни. Весь масштаб перемен едва получалось осознать.

Лили откинулась на подушку, голова её распухала от мыслей. Глаза медленно закрылись. В её воображении возник образ Рика в кандалах, лежащего без сна в тёмной, сырой камере. Другие заключённые орали на него матом из-за решетки. Она представляла как они мучают его, точно так же, как он мучил её.

— Ты тупой кусок дерьма.

— Ты ничтожный червяк.

— Ты никто. Пустое место.

Но она сомневалась, что у уголовников в окружной тюрьме будет такой же богатый словарный запас, как у него.

Закрывая глаза, Лили почувствовала грусть, столь всеобъемлющую, что не могла её объяснить. Эмоция была мимолётной, почти как видение во сне. Лили отогнала её, позволяя сонливости взять верх.

Рик взаперти, а она свободна. Это всё, чего она хотела. Всё, чего когда-либо могла желать.

 РИК

Лежа на холодной металлической койке, с руками, скованными наручниками настолько туго, что те потеряли чувствительность, Рик снова и снова прокручивал в голове события этого дня, пытаясь понять, где же он ошибся, как всё это могло случиться.

Сперва, когда он увидел Лили за дверью своего класса — в  нелепой огромной толстовке, со светлыми волосами собранными в небрежную косу, — то подумал, что это, наверное, вторая сестричка. Это не может быть его Лили. Его куколка никогда не нарушила бы правила. Никогда не предала бы его доверие.

Но потом она посмотрела ему в глаза — и он всё понял. Это была его  Лили. Его девочка стояла в центре коридора, окружённая полицейскими, и смотрела на него с выражением, которого он не видел уже много лет — полное, вызывающее неповиновение. Он не мог поверить в подобную наглость, но времени на размышления ему и не предоставили. Полицейские с криками набросились на него, заломили руки, нацепили наручники, зачитала права.

Класс охватила лихорадочная истерия: дети возбуждённо галдели, вспыхивали вспышки на телефонах. Он заметил, что некоторые ученики записывали видео  и понимал, что они наверняка сразу загрузят их в сеть, с хэштегами, геотегами,  зальют на YouTube-каналы и в инстаграм-профили. Через несколько минут момент его поражения разлетится по всему свету. Но думать он мог только об одном:   Как?   Как она могла его обмануть?  После всех дрессировок, всех часов, дней и недель, которые он потратил на то, чтобы научить её тому, что ей нужно было знать, чтобы заставить её полюбить его так же, как он любил её, — она сделала это. Заманила его в ловушку на виду у всех, словно какое-то жалкое животное, унизила перед целым миром. Невыносимое предательство. Он любил её — по-настоящему любил — а она вот так с ним обошлась.