Луиза поднимает коробку в вагон, залезает в него, оглядывается — и немедленно восклицает: «Ого! Тут такие мягкие сиденья! Рыбке надо было учить меня взламывать поезда, а не машины!»

Тед краснеет и избегает взглядов других пассажиров. Луиза, кажется, о чём-то глубоко задумывается, потом добавляет: «А вы знаете, что женщин чаще всего убивают знакомые им мужчины, Тед? Так что если меня теперь кто-то и убьёт, скорее всего, это будете вы!»

Тед закрывает глаза и считает до десяти — по меньшей мере десять раз. Потом находит два свободных места; Луиза следует за ним под аккомпанемент «ой!» от пассажиров, которых задевает её рюкзак. Тед пытается поднять чемодан на полку, но не достаёт. Луиза спрашивает, не нужна ли помощь, и он, разумеется, совершенно-определённо-нет, потому что он взрослый мужчина. Чемодан трижды бьёт его по голове, прежде чем он сдаётся и втискивается к окну вместе с чемоданом и коробкой с прахом на колени.

— Вы уверены, что не хотите убрать сумку наверх? — участливо интересуется Луиза, достающая до полки, даже не вытягиваясь.

— Так нормально! — рявкает Тед с чемоданом на коленях.

— Выглядит очень удобно, — констатирует Луиза.

В ответ он издаёт только обиженное ворчание. Она поднимает рюкзак на полку, коробку с картиной ставит у ног. Они сидят рядом — и, надо отдать ей должное, проходит не меньше двадцати секунд, прежде чем Луиза скучает и спрашивает:

— Вы любите загадки, Тед? Знаете, как снять однорукого с дерева?

Тед закрывает глаза с видом человека, которому было бы совсем не против сейчас упасть с дерева. Это будет долгая, долгая дорога, думает он.

А небеса смеются. О, как они смеются.

Тед достаёт из чемодана маленький рулон скотча и чинит кривые очки. Луиза рассказывает загадки и анекдоты всё время, пока поезд не трогается, — но потом делает кое-что совершенно неожиданное: замолкает. Она смотрит в окно на свой город — первый раз в жизни она его покидает. Моргает часто и дышит глубоко. И прямо в момент, когда поезд доезжает до конца перрона, она замечает кое-что. Это происходит так быстро, что сначала она уверена: мерещится. Но нет — вот оно: сидит на скамейке и смотрит на неё свысока. Должно быть, выкупалось с момента их встречи в переулке — шерсть блестит. Но высокомерие не смоешь. Их взгляды встречаются на миг — и никто не поверит Луизе, если она расскажет, но она готова поклясться: кошка поднимает правую лапу и машет.

Типичный юмор Рыбки — вернуться кошкой.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Искусство — это контекст.

Потому что честно? Это не великая картина.

Было бы странно, если бы было иначе: художнику, которого узнают как К. Жа, было всего четырнадцать лет, когда он её написал. Четырнадцатилетние не обязаны ни в чём быть великими — единственное, что от них требуется, это быть кретинами. Они созданы для того, чтобы поддерживать индустрию болеутоляющих, которую покупают их родители. Четырнадцатилетние совершенно точно не обязаны быть гениями.

Значит, картина была ничем особенным — совсем нет. Особенным был художник. Нищий никто из захудалого портового городка с разведёнными родителями и компанией друзей, которую учитель однажды назвал «стаей диких животных». Всё детство художник видел, как взрослые разрушают всё вокруг — одни насилием, другие молчанием, иногда кулаками и всегда пустыми бутылками. У детей два мира: тот, что им дан, и тот, о котором они могут мечтать. Но даже у художника не хватало воображения верить, что можно нарисовать себе путь из этого места. Для подобных мечтаний нужен был совсем уж законченный идиот. К счастью, он у художника был.

Йоару часто говорили, что он тупой. Ему было всё равно, но художник всерьёз злился на это. Йоар не был тупым — он просто думал об одной вещи за раз, вот почему он так хорошо чинил моторы. Художник, напротив, думал обо всём разом — вот почему умел рисовать. Но всегда в неправильном порядке: с краёв страницы к середине, а не наоборот, сначала небо, люди — в последнюю очередь. Поэтому всемирно известная картина поначалу была вовсе не картиной — а рисунком, потому что на краски денег не было. И это был не рисунок моря: сначала это были облака, потому что облака — это ничто, и именно так он видел себя. Всё остальное? Это было то, что Йоар видел в нём. Во взрослом возрасте художнику говорили, что великое искусство должно найти путь из человека. Для него это работало иначе: ему нужно было найти путь в него. Потому что для него искусство было любовью. Горем. Историей.

Контекстом.