— Карманы?! — с обвинительной интонацией повторил Йоар — как будто умел читать мысли. — Не самолёты, не лекарства, не огонь — ничего? Ты с этим согласен? Тогда вы оба тупые! Знаешь, что моя мама сказала про огонь? Что это не изобретение, а открытие — пещерные люди просто его нашли. Это как… что? Знаешь, что я ей ответил? Раз огонь — открытие, то и карманы — открытие! Потому что карманы — как разрез в штанах. Какой-то пещерный человек сунул руку между ягодицами и решил: «Эй! Тут можно хранить ключи! Давайте сделаем такое в одежде!»

Тед засмеялся: Йоар умел и подраться, и поиграть в футбол, но лучше всего умел быть смешным. Все лучшие его идеи рождались из чувства юмора. Единственное, в чём он не очень хорошо разбирался, — как быть одному. Потому что он ненавидел тишину: именно в тишину приходили его худшие идеи. Поэтому Тед каждое утро делал так, чтобы успеть на перекрёсток раньше него.

Когда художник наконец перешёл дорогу от своего дома, Йоар крикнул «Добрый день!» — хотя было ещё так рано, что никаких других детей во всём городе не было и в помине. По крайней мере, не тех счастливых и безопасных детей, которые не ненавидели каждую минуту, проведённую в школе. Они не жаждали летних каникул так, как Йоар. Им было незачем торопиться выйти в мир — просто ничего весь день не делать.

— Ты поел? На, печенье! Это те, что ты любишь! — скомандовал он художнику, потом, без единого вздоха: — Ты уже начал рисовать картину с морем? Чёрт возьми, надо же начинать рисовать, если хочешь выиграть этот конкурс!

Художник выглядел так, будто не спал всю ночь, и ел печенье такими маленькими кусочками, что они едва считались за крошки. Он не отвечал — потому что не знал, как объяснить, что уже пожалел об обещании написать море. Конечно, у него не выйдет. Он не настолько хорош. Йоар просто хотел, чтобы он закончил — а проблема была в том, что Йоар считал: чтобы закончить, нужно начать. Но это не так работает. Искусство не линейно. Всё, что рисовал художник, приходило из места в голове, куда можно попасть только если не ищешь специально. Если ему говорили «рисуй» — это было как проснуться посреди сна и попытаться досмотреть его заново. Неуверенность в себе — опустошительный вирус. Лекарства нет.

Тед сидел рядом с ними в тишине и желал, что умеет быть смешным — потому что смех лечит любые раны. Но он просто сидел — без единой шутки. Йоар смотрел в землю и очень старался ничего больше не говорить. Но высшее проявление любви — это нытьё: мы ни на кого не ноем так, как на тех, кого любим. Все родители это знают. И все лучшие друзья тоже.

— Ну насколько сложно просто начать рисовать? — поэтому повторил он на пути к морю как минимум пять раз, встречая в ответ только молчание.

На пирсе он продолжал ныть, чтобы художник съел всё печенье, прежде чем они пойдут купаться, и художник не возражал — привык. Но когда Йоар снял рубашку и стали видны все синяки, Тед видел, как сердце художника ломается у него в глазах. Потому что к этому он не привыкал никогда.

Йоар был хорош в футболе — его всегда хотели в команду, — потому что всегда бросался в любой подкат с разбегу. Он научился так делать, чтобы не отвечать на вопросы о синяках. Много лет спустя Тед иногда думал: может, поэтому художнику так долго не давалась картина с ними у моря — ему не хватало нужных красок для тела Йоара.

Многие дети бегут к двери, когда слышат, что отец возвращается — но никто так быстро, как Йоар. По ночам он лежал в кровати и считал, сколько раз металл ключа скрёбся о металл замка, прежде чем отцу удавалось попасть. Чем больше скрёбов — тем пьянее был отец. Самыми опасными были ночи, когда тот сдавался и звонил в дверь: тогда Йоар мчался открывать, чтобы мать не получила первый удар. Отец бил их, будто они не люди.

Иногда на следующий день отец сожалел, обещал не повторять — как это делают такие мужчины. Но иногда он вообще не помнил, что произошло: просыпался с кровью на костяшках и шёл на кухню, не зная, кого он разнёс на куски прошлой ночью.

То, что Йоар вообще был способен любить после всего этого, — невероятно. То, что он умел любить так, как любил художника, — чудо.

Им должно было исполниться пятнадцать тем летом — и все, кто видел Теда, наверное, думали: он знает своих людей всю жизнь, они такое очевидное продолжение друг друга, как хвост у собаки. Этот возраст не возвращается никогда — когда каждый друг детский. Мы меряем все остальные увлечения по этому. Но на самом деле художник и Йоар были у Теда лишь несколько лет — тогда как те двое всегда имели друг друга. Тед стыдился своей зависти. Двадцать пять лет спустя — до сих пор стыдится.

Когда они в тот июньский день вышли из воды, Тед осторожно достал один из альбомов художника из рюкзака и написал в нём кое-что. Немного позже, когда Йоар лежал на спине на пирсе и его худое тело сохло под солнцем, он предсказуемо спросил: «Как ты думаешь — что в мире самое лучшее изобретение?» Художник взглянул на свой альбом и прочёл вслух: «Карманы!»