Если бы бездомный на улице попытался продать картину с детьми на пирсе — она ничего бы не стоила. Но стоит ей оказаться на белой стене красивой галереи — её цена становится баснословной. Когда достаточно богатые люди хотят что-то достаточно сильно, это становится бесценным — потому что тогда искусство воспринимают не глазами, а ушами. Они платят не за картину, а за имя и историю. В их мире восхищения заслуживает не художник, а владелец, — потому что только то, у чего есть цена, может иметь ценность. Вот почему дети на картине так важны, что охраняются охранниками, — тогда как дети на настоящем пирсе могли умереть, и никому не было бы дела.

Картина, которую назвали «Та, с морем», стала всемирно известной не потому, что была фантастической, и не потому, что была шедевром гения, — а благодаря всему, что художник сделал после неё. Искусству, которое он создал, когда стал называть себя «К. Жа» и писал картины, выбивавшие дыхание у всех, кто их видел. Но также и тому человеку, которым он стал известен: застенчивым и сломленным, — а покупатели это любили, чем сломленнее — тем лучше. Ломайся ещё, желали они, разрушайся перед нами!

Когда К. Жа перестал выходить, он стал таинственным. Когда перестал давать интервью — за ним начали охотиться. Чем меньше он мог дать, тем больше все хотели. Однажды его назовут одним из великих художников своего поколения, и все всегда хотят знать, что великие художники создадут дальше. Но у некоторых художников всё наоборот: их начинают так любить, что в конце концов все хотят знать, что они создали в самом начале. Вот так «Та, с морем» и стала всемирно известной: там всё началось. Вот почему её покупали и продавали столько раз. Вот почему однажды она стоила столько, что выкупить её обошлось художнику во всё, что у него было.

Ради чего? Ничего особенного. Мазки подростка, нарратив ребёнка. И всё же немало людей, увидев её однажды, не могли потом никак не говорить о ней. Потому что сначала все видели только море — всю эту синеву. Нужно было стоять и смотреть очень долго, прежде чем замечаешь троих детей на конце пирса. Многие вообще ничего не видели, пока им не показывали, — а те, кто показывал, всегда делали это торжествующе, словно указывали путь к спрятанному сокровищу. Вот почему газеты начали называть его гением: казалось, будто этот четырнадцатилетний намеренно придумал тайну — как будто только тот, кто любит море достаточно сильно и понимает искусство достаточно глубоко, смотрит достаточно долго, чтобы увидеть детей.

Но правда? Это не было намеренным. Йоар нашёл тот конкурс, но у художника не было денег даже на краски. Он не мог объяснить это Йоару: тот очень злился на слова, которых не понимал, а «акварель» — понятие трудное. С маслом было ещё хуже: услышав об этом, Йоар воскликнул: «Масло? Всё же станет чёрным, нет?»

Так что это никогда не было намеренным. Художник просто обещал попробовать, чтобы сделать лучшего друга счастливым. Он не собирался писать море, и не собирался, чтобы кто-то увидел трёх детей, сидящих на конце пирса. Если бы его спросили, что такое искусство, он прошептал бы: наверное, это для других детей, для богатых, умных, талантливых. Он понятия не имел об искусстве — его руки просто рисовали по той же причине, по какой некоторые ноги танцуют: они не знают, как остановиться.

Вот почему картины едва не не случилось вовсе. Потому что сразу после первых похорон того лета, незадолго до вторых, его пальцы совсем перестали рисовать. Если бы Йоар не ныл, снова и снова, — они, наверное, так и не начали бы снова.

Честно? Это великая картина. Только совсем не в том смысле, в каком думали те, кто называл художника гением.

В тот июньский вечер двадцать пять лет назад, когда подростки шли домой с пирса, художник шёл ближе к Йоару, чем к кому-либо другому. Йоар тихо сказал:

— Прости, что не могу сказать тебе, что это неважно.

— Что? — растерянно переспросил художник — всегда с разбитым сердцем от осознания, что не может быть всем, что хотят от него другие.

Йоар глубоко вздохнул — следы пальцев отца горели синим и лиловым по всему его телу в свете фонарей. Потом коротко сказал:

— Я знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал: конкурс не важен. Что не обязательно побеждать. Но я не могу этого сказать. Ты должен победить. Ты должен уехать из этого чёртового города!

Художник шёл, уставившись в землю, и несчастно ответил: «Ты всегда говоришь обо мне так, будто я заслуживаю лучшей жизни, чем остальные…»

— Не заслуживаешь! — немедленно ответил Йоар.

Художник так удивился, что едва не засмеялся. Но Йоар медленно покачал головой и продолжил с сокрушительной серьёзностью: «Ты не заслуживаешь лучшей жизни, чем мы. Просто ты никогда не сможешь выжить в такой жизни, как у нас. Нормальная жизнь? Ты для неё слишком мягкий. Остаться здесь и работать в чёртовом порту, как наши отцы? Вставать каждое утро и чувствовать себя дерьмом? Злиться всё чёртово время? День за днём пятьдесят лет? Это тяжело. Для этого нужно быть твёрдым человеком. Ты таким не являешься. Тебе нужна другая жизнь».

Художник долго шёл молча, прежде чем решился спросить: «А ты? Ты как?»

Йоар мечтательно улыбнулся и сказал: «У меня будет нормальная жизнь. Буду работать в порту. Вставать каждое утро и чувствовать себя дерьмом, злиться всё чёртово время. Но иногда, в какое-нибудь чёртово воскресенье, поеду в какой-нибудь музей. И там, в глубине, будет картина всемирно известного художника. Такая красивая, что я смогу прожить ещё одну неделю».