Парень с гитарой, уже было начавший выдавливать очередную грубость, замер, усмехнулся и нехотя протянул инструмент. Гитара легла в руки отца. Пальцы привычно заскользили по нейлоновым струнам. Первый аккорд получился неуверенный, второй был взят получше, а третий прозвучал смелее.

Гитара ещё минуту назад казалась забытой, в грубых неумелых руках уличной банды чувствовала себя куском дерева, бесполезным, как очки в лапах обезьяны из басни Крылова. И как в фантастическом кино или в духе какого-нибудь сказочного голливудского блокбастера, мы вдруг замечаем, как корпус гитары преображается прямо на глазах – дерево дышит, переливается, словно в нём пробуждается душа. Гитара скучала, страдала, жила без любви. Но теперь, в руках мастера, словно вспомнила, на что она способна. Её потускневший лак сверкнул тёплым янтарём, царапины заживали на глазах, корпус наливался светом и музыкой.

Подушечки пальцев Анатолия скользили по струнам – в нежном, почти интимном танце, где не нужно слов. Струны отвечали, звеня и резонируя, а воздух внутри полого корпуса отзывался мягким трепетом, как сердце, которое вдруг вспомнило, что умеет любить. Именно благодаря этому пространству, наполненному дыханием дерева, звук ожил – колебался, отражался, вибрировал, – и рождался тот самый акустический эффект, который невозможно спутать ни с каким другим инструментом. Внутри этой пустоты жила сила: волна любви, звука, музыки, которая заставляла всё вокруг дышать иначе. Звук струился по воздуху, взлетал в верхние ноты, покоряя высоту, цеплялся за дрожащую металлическую качель, за ночную влажность, за тишину, что звенела между домами. Оседал в траве, растворялся в листве, заполоняя всё вокруг.

Мелодия лилась прямо из сердца. Это был один Анатолию известный мотив – немного латино, немного фламенко, чуть пасодобля и, конечно же, того самого двора, где всё это рождалось. Каждый взятый аккорд был вдохновлён его кумиром и невидимым наставником, выдающимся гитаристом Пако де Лусия. Музыка изменила всё. Казалось, даже воздух стал прозрачнее, и самые черствые, обожжённые злостью и пустотой сердца начинали биться в унисон и обливались тёплой кровью, забывая о том, к чему они шли.

Один из орды осторожно присел на корточки, будто боялся: одно резкое движение, и звук исчезнет. Другой тут же обмяк, подпирая фонарный столб плечом, не отрывая глаз от пальцев Толи. Третий зажёг сигарету и даже не затянулся – просто держал её, как фонарик, широко открыв рот. А Тамара вдруг поняла, что перестала бояться и дышит свободно, её пальцы вновь потеплели.

Папа сыграл ещё немного, а потом, словно подводя черту, протянул гитару обратно – мол, хватит, достаточно. Тот взял её с осторожностью и сказал:

– Ни фига се…

– Круто лабаешь, чувак, – произнёс сидевший на корточках.

Такой скудной благодарности явно было недостаточно. Но не зная, как выразить то, что чувствовали почти все, они выбрали единственное, что умели, – действие. Коллективное бессознательное победило, и почти хором, перебивая друг друга, они сказали:

– А чё, где живёте?

– Давайте проводим.

Самый рослый из компании кивнул, и подростковая стая, ещё минуту назад опасная, как грозовая туча, теперь вдруг превратилась в шумную, наперебой галдевшую охрану.

Родители шли по той же улице, которая ещё недавно дышала хичкоковским саспенсом, а теперь будто выдохнула с облегчением и смягчилась. Глядя на Анатолия, Тамара вдруг ясно поняла: рядом с этим человеком можно не бояться – с ним надёжно, как за стеной. А Томск так и остался городом родным, тёплым и семейным.

ADULT SERVICES IN CHICAGO

Бывает, жизнь куда мудрее нас самих – она готовит человека к самым странным поворотам заранее, будто знает, что пригодится даже то, что очевидно бесполезно. Вот и меня, прежде чем отправить в Америку с чемоданом надежд и лёгкой паникой в глазах, она предусмотрительно вооружила навыком. Вернее, это сделала моя мама – женщина, в которой практичность чудесным образом сочеталась с пророческой интуицией. Она записала меня, не поверите, на курсы массажистов.

Мне преподавал слепой мастер – человек, который, казалось, был почти мистически настроен на человеческие недуги. Он внимал каждому пациенту не столько через жалобы, сколько тактильно, практически безошибочно понимая, где у кого ноет, и учил нас обращаться с телом как с музыкальным инструментом, опять же: не давить, не ломать, а слушать и прикасаться, что очень даже звучит в унисон с самым главным принципом врачебной практики «Noli nocere»3. Диплом выдали официальный, с печатью Министерства образования и всеми регалиями – «Фомин Дмитрий Анатольевич, массажист терапевтического профиля». Я думал, ерунда, формальность, но именно эти корочки вскоре очень сильно мне помогли!