Если вы когда-нибудь учились в музыкальной школе или хотя бы знакомы с тем, кто туда ходил, вы знаете: любовь к музыке – понятие тонкое и далеко не всегда взаимное. Особенно когда тебе восемь, за окном сверкает солнечный двор, из которого доносятся бодрое: «Пасуй!», «Бей в девятку!» и хлопки мячей о деревянный забор, а ты сидишь, глядя на свою нотностанную судьбу, и точно знаешь: тебе сейчас на часовой урок по «специальности». А это, если кто не в курсе, – главный предмет в музыкалке, где ты учишься играть на своём инструменте. Именно его ты должен осваивать с особым рвением, обожанием и прилежанием.

Музыкальная школа №8, выкрашенная уже тогда в модный сейчас ярко-пудровый розовый цвет, – а это было в начале восьмидесятых —воспринималась не как храм вдохновения, а как своего рода филиал министерства обязательств.

Всё там было как в классической драме: гаммы – это экспозиция, этюды Черни и Гедике – нарастающее напряжение, а диктант на слух – завязка внутреннего конфликта между твоими органами слуха и тем, что написано в учебнике.

Само помещение пахло смешением партитур и библиотечной пыли, стены были нуднейшего серо-голубого оттенка масляной краски «дисциплина», а преподавательницы держались так, будто вышли из репетиционных залов Большого, где забыли оставить осанку и выражение лица «мажор нельзя играть с такой миной».

Нет, музыку я, конечно, любил. Даже очень. Но в том возрасте, когда любое «надо» звучит как вердикт Гаагского трибунала, изречённый из уст родителей, даже самая красивая мелодия, если её нужно играть восемь раз подряд, теряет обаяние и превращается в упрямо набиваемую оскомину.

А фортепиано, мой любимый инструмент, поначалу казалось благородным и величественным. До тех пор, пока не выяснилось, что «взять ноту» – это только начало, а дальше тебя ждут подвиги: не клацать педалью, как если бы ты пытался разбудить мёртвого динозавра, сидеть с прямой спиной, как будто у тебя вместо позвоночника – дирижёрская палочка, и не ныть, когда произведение начинается сначала, а затем снова и снова.

Итак, мне было восемь, я только начал ходить в музыкалку и, что особенно важно, гордо овладел временем, а точнее, научился читать циферблат.

Я пришёл домой после школы. Как всегда, немного вспотевший, с всклоченными волосами, ремнём наперекосяк и ощущением, будто мир подождёт, пока я допью компот. Школьная сумка привычно бухнулась на пол в небольшой прихожей, разбудив безмятежно спавшего пуделя Артемона. Квартира встретила тишиной – такой, в которой слышно, как тикают часы и уныло журчит вода в стояке.

Мама оставила записку на холодильнике: «Митя, щи в кастрюле, не забудь про музыку». Почерк аккуратный, округлый, с тем самым маминым нажимом, который как будто подчёркивал слово «не забудь» дважды – хотя написано оно было один раз.

Форточка в кухне была распахнута настежь, и ветер тянул в комнату запах улицы – осенний, слегка сырой, с примесью яркой листвы и чьих-то еле зачинающихся костров. На подоконнике зацветала фиалка, на стене висел радиоприёмник, из которого доносился радиотеатр «Маяка». Актёры читали роли с пафосом, ведь их слушали по всей стране, задержав дыхание. Всё было привычно: в прихожей – нагромождённая обувь и невпопад повешенная верхняя одежда, в комнате – плед на диване, телевизор «Горизонт», а в раковине – пара немытых тарелок. Уюта было много. Ответственности ещё больше.

А на улице… там звенела жизнь. Мои друзья гоняли мяч по правилам, которые понимали только они сами, и то не всегда. Полем нам служил весь двор: скамейки по краям, проезжая часть сбоку и посреди – металлическая конструкция для сушки белья, которая одновременно была и воротами, и препятствием. Именно между этими преградами и баррикадами случались наши футбольные поединки. Это был тот момент, когда мир делился на две вселенные: чёрно-белые клавиши – и чёрно-белые октаэдры1 на мяче. И я между ними, как герой пьесы Чехова, стоял на пороге выбора.

Но я всё же решил быть хорошим мальчиком, поэтому рука потянулась за папкой с нотами – они лежали в тумбочке. Вернулся, обулся. Завязал шнурки на одном ботинке. Только собрался завязывать на втором – зазвонил телефон.

Не просто зазвонил, а затрещал! Наш глянцевый стационарный красавец цвета слоновой кости, с блестящим серым проводом, закрученным в упругую пружину. Он стоял в большой комнате, и его звонок был слышен во всём небольшом хрущёвском «трамвайчике». А звонил он часто – маму или папу тревожили по работе, сестре же трезвонили подружки.

Иногда – родственники или бабушка, но чего не было точно, так это спама. Кредитов не предлагали, мошенниками тогда вообще не пахло, и вам бы ни за что в жизни ни один менеджер не позвонил бы, чтобы «перевести номер на тариф “Всё по сто”». Если звонили – это было действительно что-то значимое.

Трубку обязательно нужно было брать, иначе ты мог пропустить что-то очень-очень важное!

Я, естественно, расшнуровал ботинки. Потому что – ну вы что, в обуви по квартире бегать? Мы же не дикари! Поэтому побежал в носках.