Подпрыгнул на повороте, влетел в комнату, сорвал трубку – и опоздал. В трубке были уже только гудки. В голове тут же завертелся вихрь. Кто это был? Учительница? Друг? Бабушка? Мама с работы? А вдруг что-то случилось? Может, перезвонить маме на работу, проверить, не она ли звонила?.. Я ведь до сих пор помню её номер наизусть: 76-99-66. Цифры, отпечатавшиеся в памяти не хуже школьного стихо- творения. Остальные номера мы, конечно, не держали в голове, зато они жили в нашей телефонной книге – пухлой, с потрёпанным корешком, проклеенным газетой, со временем превращавшейся в неотдираемые коросты. У некоторых страниц уголки были загнуты, некоторые прилипли друг к другу. Там были и тётя, и соседка с первого этажа, и какая-то загадочная «тётя Таня (трест)», про которую уже никто не знал, кто она, но вычеркнуть её было нельзя.

Я вздохнул, грустно посмотрел на телефон и вернулся обратно. Обулся снова. Завязал шнурки. Взял сумку. Посмотрел на часы.

И тут пришло осознание всей драмы: времени уже впритык. И даже если я сейчас помчусь – я опоздаю. А опоздать на «специальность» – значит попасть под взгляд преподавательницы Татьяны Тяки, способный остудить лаву. Получается, смысла идти уже нет. Потому что наказание за опоздание было страшнее самого урока.

Я принял логичное для себя решение – бежать во двор!

Но исчезнуть без объяснений – не по мне. Даже тогда я уже знал: если выходишь из дома, нужно обос- нование. И потому я сел писать объяснительную. Не просто записку, а манифест, заверенный моей детской рукой.

Сел я, конечно, за кухонный стол. Отодвинул табуретку, которая при этом издала звук, будто кто-то протянул: «Э-э-эх». Нашёл ручку – не с первого раза. Они вообще у нас обитали в большой комнате, в зелёной вазе, в тандеме со скрепками, использованными бритвами, металлическими кнопками и всякой прочей ерундой, которая в принципе никогда не пригождалась в быту, но годами жила себе спокойно, покрываясь пылью и забытьём. Наконец нашёл. Лист бумаги оперативно выдран из школьной тетради в клетку, с загнутым уголком.

И вот началось. Хронология.

Писал я сосредоточенно, внимательно, с оглядкой на часы, громко сопя от усердия. Старался, чтобы почерк был читабельным, но местами буквы всё равно плясали, как будто каждая из них спешила на улицу.

«Мама, я должен был идти на музыку, но:

В 11:00 – пришёл домой и начал собираться в музыкалку.

В 11:05 – расшнуровал ботинки.

В 11:06 – снял ботинки.

В 11:07 – пошёл за нотами.

В 11:10 – взял папку.

В 11:11 – надел ботинки.

В 11:12 – завязал один шнурок.

В 11:13 – зазвонил телефон.

В 11:14 – расшнуровал.

В 11:15 – снял ботинки.

В 11:16 – подбежал к телефону, но не успел.

В 11:19 – обулся снова.

В 11:23 – взял сумку.

В 11:25 – понял, что времени уже впритык.

В 11:30 – решил, что, если выйду сейчас, всё равно опоздаю.

Поэтому оставил папку и пошёл играть в футбол».

Когда мама пришла домой, она, конечно, нашла это послание. И сначала растерялась: на урок не пошёл, зато всё аргументировал и творчески объяснил, да ещё и доказал, что научился определять время по часам.

Поэтому она просто улыбнулась, а потом, как любая мама, свернула записку и положила её в анналы своей памяти и в архив важных семейных реликтов и вещдоков.

Почему я решил начать именно с этой истории? Наверное, потому что в ней – не просто забавный эпизод из детства, а мой первый осознанный диалог со временем. С тем самым внутренним хронометром, который, однажды запустившись, уже не просто отсчитывал секунды, а, как метроном, задавал темп моей жизни. Смешная, казалось бы, история: ботинки, звонок, ноты, футбольный мяч – весь каскад действий, расписанный по минутам, с дотошностью, достойной инженера-логиста, с детской наивной объяснительностью, – на самом деле была первой моей попыткой не просто оправдаться, а рассказать, почему я не успел и почему это «не успел» имело свою структуру, свой сценарий, свою, если хотите, драматургию.

Уже тогда я интуитивно чувствовал: если не выстраивать свой день, свои шаги, свой досуг – они просто растают в воздухе. Потому что время – оно не мстит, оно не давит, оно даже не злится. Оно просто шествует. И если ты не идёшь с ним рядом, если не стараешься держать с ним темп, не заботишься о хронологии собственных поступков, то оно начинает обходить тебя – вежливо, исподволь, без напоминаний, но с безвозвратностью экспресса, тихо отъезжающего с перрона.

Сейчас часы – это скорее аксессуар. Игра в стиль, в статус. Вещь, которую носят ради образа, а не ради времени. Но пока я работал над проектом «На все 100»2 и слушал наших долгожителей, вдруг понял одну важную вещь: у настоящего времени нет циферблата. Оно внутри. И, похоже, именно поэтому они и живут так долго – потому как с этим внутренним метрономом у них установлены какие-то особые отношения. Они его не торопят, не замедляют, но и не боятся. Время их не замечает – потому что они не бегут с ним наперегонки. Они просто сосуществуют вместе.