Нордар вырос на остатках военных баз и северных городов. Там, где дисциплина оказалась важнее морали. Холод помог выжить — он сдерживал болезни и людей.

Города Нордара были строгими и серыми. Многоэтажные блоки без украшений. Узкие улицы, патрули, комендантские часы. Там не задавали вопросов. Там выполняли приказы.

Нордар жил по правилам, потому что без них он бы исчез.

ХАРДАН

Хардан возник там, где власть удерживалась кулаком. Земля была бедной, ресурсы — скудными, но люди — жёсткими.

Города Хардана строились вокруг складов, оружейных и рынков. Каменные стены, сторожевые вышки, грязные улицы. Там правили те, кто мог защитить территорию сегодня. Завтра власть могла смениться.

Хардан не обещал безопасности.

Он обещал шанс выжить.

ФЬОР

Фьор раскинулся вдоль холодных побережий. Рыбацкие посёлки со временем разрослись в города. Люди научились жить морем, строить суда, выходить в штормы.

Города Фьора были низкими, плотными, пропахшими солью. Там не было роскоши, но была работа. И постоянная борьба — с водой, ветром и собой.

Фьор кормил своих.

Если ты был готов платить цену.

КЕЛЬТ

Кельт остался на краю мира. Скалы, ветер, холод. Немного людей. Немного домов. Почти нет дорог.

Туда уходили те, кто не хотел подчиняться, не хотел бороться за власть, не хотел надеяться. Кельт не развивался. Он просто существовал.

Прошло двадцать лет. Людей стало меньше, городов — меньше, мир стал жёстче. И всё это время где-то за пределами общего внимания существовал Сектор A — закрытая военная база, остров, объект, вычеркнутый из карт ещё до краха. Когда мир горел, о нём вспоминали редко, считая мёртвым, законсервированным, забытым.

Со временем название изменилось. Люди начали называть его Ареей — островом, о котором ходили слухи, закрытой территорией, местом, куда почти никто не попадал и откуда почти никто не возвращался. Никто не знал, что там происходит, кто там живёт и что именно делает Арею опасной.

Мир научился жить без надежды.

И именно в этом мире начинается эта история.

Глава 1

Крейден

База ещё молчит, тяжёлая, бетонная, вросшая в скалу, как старый зверь, переживший слишком многое, чтобы умирать. Свет в коридорах горит тускло, экономно. Мы давно не позволяем себе лишнего даже здесь, в месте, где есть всё.

Сажусь на край кровати и опускаю ноги на холодный пол. Мышцы отзываются сразу глухо и глубоко без резкой боли. Кордекс работает. Он всегда работает. Даже во сне.

Рана на боку, полученная неделю назад во время патруля периметра, уже затянулась. Кожа ещё остаётся чувствительной, но под ней плотная, крепкая ткань, слишком прочная для обычного человека.

Поднимаюсь и подхожу к металлическому шкафу и открываю его. Внутри не форма и не парадная одежда, а кожа, ремни, защитные пластины, ножны. Мы давно не выглядим как солдаты старого мира. Оружие не роскошь, а необходимость. Его берегут, боеприпасы считают и металл не тратят впустую. Поэтому клинки. Поэтому ближний бой. Поэтому тело тоже оружие.

Надеваю всё медленно, привычно, каждое движение отточено до автоматизма: ремень через плечо, крепление для ножа, второй — на бедре, лёгкий, узкий, чтобы не мешал. Пистолет — в кобуре, но ясно: если дойдёт до него, значит, мы уже допустили ошибку.

Я выгляжу не как правитель. Я выгляжу как тот, кто идёт первым. Так и должно быть.

Порядок здесь держится не словами и не символами — его держат телом, тем, кто выходит за ворота раньше остальных, тем, кто остаётся, когда остальные отходят. Я не могу позволить себе выглядеть иначе, потому что каждый в Арее знает: если я иду первым, значит, путь ещё существует.

Именно поэтому Кордекс никогда не был лекарством.

Они называли его по-разному: адаптационный протокол, экстренная регенерация, программа усиления. Слова менялись, суть — нет. Военным нужно было оружие, которое не ломается. Солдат, который не падает после первого ранения. Человека, которого можно бросить туда, где техника не проходит.

Поэтому выбрали детей.

Наши тела были гибче, и наши кости ещё не сформированы, и наши страхи не до конца осознанны — мы подходили идеально.

Мне потребовались годы, чтобы сложить это в голове. Тогда, в детстве, я просто знал: после уколов тело горит, мышцы сжимаются, а мир становится резче. Раны заживали слишком быстро. Синяки исчезали раньше, чем я успевал их рассмотреть. Боль приходила — и уходила, оставляя после себя пустоту, в которой можно было двигаться дальше.

Нас было двенадцать.

Почти одного возраста, и разница в пару лет не имела значения, потому что детства у нас не было. Нас держали в разных блоках, по разным коридорам водили, и в разные часы выпускали. Мы не общались, и нам не разрешали говорить друг с другом, нам не разрешали знать имена.