Воздух наполнился ностальгией. Слишком много воспоминаний, чтобы их сосчитать. Всё ещё пахло пионами и лавандой — любимыми ароматами моей мамы. В доме было чисто, что странно: мама всегда была немного хаотична в уборке. Обычно всё копилось, а потом она устраивала грандиозную генеральную чистку.

Меня даже обрадовало, что следов Коннора было совсем мало. Кроме пары обновлённых деталей, дом выглядел так же, как и в последний раз, когда я здесь был.

— Я в ванную, — сказал я, и Тереза кивнула.

Положив ладонь на дверную ручку, я повернул её. Не успев толком осознать шум внутри, я распахнул дверь и увидел совершенно голую, мокрую женщину.

И не просто женщину.

Аду Роуз.

Вода стекала по её пышной груди и округлым бёдрам, она поднималась из ванны, пытаясь забрать полотенце со стойки. Её тёмно-карие глаза распахнулись от ужаса, и она вскрикнула: — Убирайся отсюда!

— Чёрт.

Я захлопнул дверь, прижав голову к стене, сердцебиение стучало в висках. Я был твёрд, как камень, от одного вида этого сказочного тела. Когда я наконец взял себя в руки, ярость заменила возбуждение. Что она вообще делает в доме моей матери?

Тереза появилась в коридоре, услышав крик.

— Всё в порядке?

— Нежданный гость. Я разберусь.

Она медленно кивнула, явно сомневаясь.

— Хорошо. Я буду на кухне.

Через минуту дверь ванной открылась, и Ада вышла, завернувшись в полотенце, волосы скручены в другое полотенце, на ногах шлёпанцы. Кожа розовая от горячей воды, щёки пылают от стыда.

Мой взгляд невольно прошёл по мокрым прядкам, прилипшим к её шее и лбу. Затем ниже, к плавному изгибу груди под полотенцем. Горло пересохло.

Она была потрясающей. И я ненавидел, что не мог перестать её разглядывать.

Она, казалось, глубоко вдохнула, на её лбу пролегла тревожная морщинка, и она прижала пальцы к вискам.

— Ладно, что ты всё ещё здесь делаешь? — спросила она, глядя на меня снизу вверх. Щёки её были пунцовыми — явный признак того, что произошедшее было для неё ужасно неловким. Отлично. Она заслужила дискомфорт за то, что вела себя в чужом доме как у себя.

— Что я здесь делаю? — я рассмеялся безрадостно. — А что, чёрт возьми, здесь делаешь ты?

— Я здесь живу, — просто ответила она.

Я опешил.

— Нет, не живёшь. Это дом моей матери.

— Я прекрасно знаю, кому он принадлежит, — огрызнулась Ада, с той самой ноткой дерзости, что я заметил вчера. — Я переехала сюда к папе и Леоноре почти три года назад.

— Ну этот дом теперь принадлежит мне, так что тебе придётся съехать.

Она заморгала, её тёмные густые ресницы дрогнули. — Прошу прощения?

— У тебя есть неделя, чтобы собрать вещи и найти, куда податься.

— Неделя? Но… этого же едва ли хватит, чтобы…

— Вообще-то, — вмешался чопорный голос, и Тереза снова высунулась наверху, в коридоре. Конечно, моя ассистентка подслушивала. — Если она прожила здесь три года, ей полагается уведомление о выселении за 180 дней.

Ада вскинула бровь и наклонила голову. Господи Иисусе, почему нам приходится разговаривать об этом именно сейчас, пока она стоит передо мной в одном полотенце, с каплями воды, блестящими на обнажённых плечах?

Дьявол обычно является в соблазнительной оболочке, напомнил я себе.

Я сузил глаза. — Иди надень одежду, и мы обсудим это на кухне.

Её взгляд стал резким. — Не указывай мне, что делать.

— Как хочешь. Оставайся в своём крошечном полотенце. Всё равно я уже всё видел.

Я надеялся, что мой надменный тон скроет то, какое впечатление её вид на меня оказал.

Её глаза широко распахнулись, румянец вновь бросился на щёки, губы сжались от злости. Потом она ушла мимо меня в сторону комнаты, которая, я предположил, была её спальней.

Чёрт побери, только этого мне не хватало — квартирантки в доме моей матери. Да ещё такой чертовски красивой.

Когда я пришёл на кухню, Тереза стояла у стойки, просматривая почту в телефоне, словно не подслушивала каждое слово.

— Предполагаю, ты всё слышала, — сказал я, тяжело вздохнув.

— Ты мог бы быть добрее, — ответила она. — Ты только что застал её в ванной, не говоря уже о том, что она тоже в трауре.

Верно. В трауре по своему мерзкому папаше.

— Это правда, что ты сказала про уведомление? Сто восемьдесят дней — это же перебор. Это сколько? Полгода?

Тереза повернула телефон ко мне, показывая список прав арендаторов с сайта. Я выругался про себя. План был выставить Аду Роуз сразу после похорон. А теперь, похоже, мне придётся терпеть её куда дольше, чем хотелось.

Через несколько минут она появилась в дверях кухни, к счастью, уже в джинсах и огромном худи, так что меня больше не отвлекали изгибы под тканью. Она расчесала густые волосы, и они влажной рекой спускались по спине.

— Ещё раз здравствуйте, — сказала она, кивнув Терезе. — Могу предложить вам чай или кофе?

— Не смей предлагать мне напитки в моём собственном доме, — парировал я, раздражённый тем, как свободно она тут распоряжается.