Сколько раз она ясно давала понять, что они могут быть моими? Что вся она может быть моей?

Я сбавил обороты, досчитав до тридцати и напоминая себе все причины, по которым нам не стоит переплетать наши тела.

Я годами защищал ее и слишком часто терпел неудачу.

Рэйф взбесится, если я трону его дочь.

Папа будет разочарован.

И решающий удар — моя команда «морских котиков» ждет, пока я разберусь со своими тараканами, чтобы вернуться на базу и снова приступить к тренировкам.

Когда я посмотрел на пирс, Фэллон уже держала Тео на руках — поймала его легко, когда он прыгнул к ней. Она что-то сказала ему, и он захихикал, а в следующий миг радость, исходившая от них, заставила меня на краю сознания ухватиться за внезапную мысль. Идею, как оставить их обоих рядом. Как сделать нас единым целым. Но мысль была такой ошеломляющей и быстрой, что исчезла, прежде чем я успел зацепиться за нее. И оставила после себя новое, неожиданное желание.

Семья. Дом.

Чертова дрянь, о которой любой «морской котик» знает лучше, чем мечтать. Миссия — это твоя жизнь. Команда — это твоя семья. Работа — это твой фокус. Не люди. Не тот, кто ждет тебя дома, боясь, что ты не вернешься.

Я поклялся умирающему деду, что продолжу его наследие.

Но обдумать ускользающую картинку я не успел, на меня налетели два тела. Фэллон и Тео толкали, брызгались, пытались меня утопить. Я сопротивлялся, осторожно, чтобы не поранить Тео, и еще осторожнее, чтобы не касаться Фэллон в тех местах, где я совсем потерял голову, когда щекотал ее.

Следующие полчаса мы играли в воде, как дети. С Фэллон мы по очереди подбрасывали Тео в воздух, жилет держал его на плаву, и он, визжа от восторга, снова плюхался в озеро.

Когда на его руках выступила гусиная кожа, я объявил перерыв. Пока они вдвоем выбирались на пирс, я нырнул и стал прочесывать дно в поисках наших очков. Несколько долгих минут без воздуха и вот, наконец, я вынырнул, победоносно держа обе пары.

Я подтянулся на пирс и, поклонившись, вручил Фэллон ее очки.

— Твой приз, принцесса.

Она закатила глаза и выхватила их, но ответить не успела, Тео воскликнул:

— Я хочу есть!

Его взгляд был прикован к закусочной на берегу.

— Ты всегда хочешь есть, — поддел я его, вытирая полотенцем. — Как будто у тебя вместо желудка пустая яма. Дай-ка проверю. — И я заурчал губами у него над пупком, вызывая очередной заливистый смех.

Когда я поднял голову, Фэллон уже наблюдала за нами — в солнечных очках, так что я не мог прочитать ее взгляд, но лицо снова стало серьезным.

Я поднял бровь, специально посмотрев на полотенце, которым она вытиралась. Вместо того чтобы обернуть им тело, она бросила мне вызывающий взгляд — и швырнула полотенце в корзину для использованных. Потом сунула ноги в обувь из водонепроницаемой сумки и неторопливо пошла через пляж из гальки к закусочной.

Я еле уговорил Тео надеть ботинки, и он тут же умчался за ней. Я собрал остальные вещи и три спасательных жилета и пошел следом.

— Займи столик. Я сейчас, — сказала Фэллон, махнув рукой в сторону свободных мест.

Она не остановилась у кассы — открыла боковую дверь домика и исчезла. Через окно я видел, как она разговаривает с поваром и девушкой за прилавком. Они оба смеялись над чем-то, что она сказала. Это была та Фэллон, с которой я вырос. Она умела разговаривать с кем угодно и мгновенно располагать к себе людей. Но если ты перейдешь ей или тому, кого она любит, дорогу — молись о пощаде.

Мы с Тео сели за стол под полосатым сине желтым зонтом. Он выглядел вымотанным, и я надеялся, что хоть сегодня он не проснется посреди ночи.

Фэллон вышла из закусочной с подносом, нагруженным начос, горячими крендельками и тремя замороженными лимонадами. Настоящий пир из вредной еды — такой, которой я изо всех сил старался не кормить Тео после той самой первой, отчаянной, сумбурной недели, когда он стал жить со мной.

— Если будешь постоянно его так баловать, он захочет жить с тобой вечно. Правда, приятель?

Глаза Тео загорелись, он кивнул и прижал к груди стаканчик с крендельками, словно боялся, что я его отберу. Я усмехнулся и потянулся к тарелке с начос, щедро покрытых копченым карне асадой, настоящим сыром и домашней сальсой, от одного запаха которой текли слюнки. В Сан-Диего у меня был доступ к лучшей мексиканской еде, но это карне асада было одним из лучших, что я пробовал. (*Карне асада — мексиканское блюдо, представляющее собой тонко нарезанную говядину, замаринованную и обжаренную на гриле или открытом огне)

— Даже вредную еду вы умудряетесь подавать по пятизвездочному уровню, — заметил я между укусами.

Фэллон зачерпнула себе порцию, и выражение удовольствия на ее лице снова свело меня с ума. Я был благодарен столу, что он скрывал реакцию моего тела на нее.