Но они были достаточно сознательны, чтобы понять, когда кто-то пришёл, чтобы забрать их землю и воду. Достаточно сознательны, чтобы сражаться. Достаточно сознательны, чтобы представлять угрозу, а Дрездиэль-Лекс не терпел угроз.

Мэл дважды хлопнула в ладоши. Загрохотали машины, и Ремесло заиграло свою музыку сфер. Водяная завеса, отражающая всё вокруг, как ртуть, сомкнулась над Калебом и Мэл, над Стражами и станцией "Семь Листьев", закрыв им вид на озеро и мучающихся в нём существ. Над ними вода сомкнулась, образовав сужающийся круг диаметром в сто футов, пятьдесят, двадцать пять. В центре круга мерцала красная звезда. Круг сомкнулся, отсекая крики, словно лезвие гильотины. Вода заслонила лунный свет, звезды, небо и озеро, погрузив станцию в бескровный сумрак. В воздухе пахло дождем и горелым металлом.

Калеб понял, что все еще стоит на коленях. Он поднялся, опираясь на стоявший рядом стул. Мэл пошатнулась рядом с ним.

— Это боги, — сказал Калеб. — Им больно.

— Они не боги. Не совсем. И когда кто-то приходит, чтобы унять боль мира, эти существа могут принять облик, как и все мы. А тем временем в Скиттерсилле, Сансильве, Стоунвуде, Норт-Ридже, Сентрале и Вейле будет вода, которую можно пить. — Она повернула колесо на ближайшем алтаре, и в полу открылся люк, за которым обнаружилась лестница, ведущая вниз, в недра станции. — Я иду спать. — Она медленно поднялась на первую и вторую ступеньки, но на третьей силы покинули ее, и она прислонилась к стене. — Тебе тоже стоит отдохнуть.

Она скрылась из виду. Закрывающаяся дверь заглушила стук ее шагов. Калеб остался один на палубе с надзирателями. Какое-то время он смотрел на свое отражение, искаженное в воде, и прислушивался. Он ничего не слышал. Он к этому привык.

Он последовал за Мэл в темноту.

28

Станция "Семь листьев" не была рассчитана на комфорт. Под землей, между медленно вращающимися ремесленными кругами и гудящими ловителями душ, архитекторы "Каменного сердца" в качестве запоздалой мысли предусмотрели несколько пустых комнат для персонала станции. Стражи поделили между собой четыре помещения. Калеб выбрал холодную кровать в комнате с письменным столом, несколькими фотографиями семьи покойного и шахматной доской с задачей на ходы конем. Он взглянул на доску, но не стал размышлять над задачей. У него и своих забот хватало.

Мучаясь от мысли о том, что ему придется спать в поту трупа, Калеб разобрал кровать и застелил ее свежим постельным бельем. Он лег, чтобы отдохнуть, но сон не шел. Ему снилось, как из перерезанного горла хлещет кровь и вода, пульсируя в такт работе машин, осушающих озеро.

Наконец он встал, надел ботинки и куртку и вышел из комнаты, так и не решив шахматную задачу. Пройдя через лабиринт коридоров, он нашел кладовую Стражей, налил себе стакан холодной воды, собрал на тарелку рис, мясо и тортильи и потащил все это обратно в извилистые коридоры.

Не было никакой тайны в том, где спит Мэл. Когда Калеб и Стражи последовали за ней в подземную часть станции, они обнаружили, что все двери, кроме одной, с надписью "Кабинет управляющего", сделанной крупными печатными буквами, открыты.

Дверь по-прежнему была закрыта. Калеб постучал, подождал и услышал ее приглушенный голос:

— Уходи.

— Я принес тебе еду. Ты не пришла на ужин.

— Я не голодна.

— Я не ради тебя. Что, если на обратном пути погода испортится и меня выбросит из корзины? Я хочу, чтобы ты была достаточно сильной, чтобы поймать меня.

— Кто сказал, что я тебя поймаю?

Он открыл дверь и вошел.

Кабинет управляющего был больше остальных комнат, но все равно небольшим. В нем стоял загроможденный книгами шкаф, письменный стол, прикроватная тумбочка и большая кровать.

Дальняя стена была прозрачной. За ней извивались боги, насаженные на колья из терновника. Под водой они казались больше, чем на поверхности. Течения и проплывающие мимо рыбы искажали их очертания. Их крики не проникали сквозь стены.

Мэл сидела на кровати, скрестив ноги, спиной к Калебу. Она была обнажена до пояса, изгибы ее шеи, ребер и округлость бедра подсвечивались голубым, зеленым и красным светом из окна. Когда он вошел, она подняла с кровати рубашку и не спеша натянула ее, по очереди просовывая руки в рукава. Она застегнула одну пуговицу на груди, но не обернулась к нему.

— Кажется, я просила тебя не приходить.

— Ты не просила. Ты велела мне уйти.

— И ты так хорошо меня послушался. — Она положила на прикроватную тумбочку какой-то тонкий предмет. В тусклом свете он не мог разглядеть, что это было.

— Я хорошо слушаю. — Он поставил тарелку с едой на стол, развернул стул так, чтобы видеть ее, и сел, глядя на ее спину.

Она казалась такой неподвижной, словно статуя, в отличие от бушующей за окном боли. Он сосредоточился на ее очертаниях.

— Элли была моей коллегой, — сказала она. — Она уехала в Семь Листьев вскоре после того, как все случилось с "Ярким Зеркалом". Это был бы ее шанс пробиться в руководство. Сначала она мне писала. Письма перестали приходить месяц назад, но я была слишком занята, чтобы проверять.