Темок заложил страницу в книге, закрыл её и сел.

— Я ждал тебя.

— Что бы ты ни хотел сказать, я не хочу это слушать.

— Я вижу, ты злишься.

— Я не злюсь, — отрезал он. Отец пожал плечами. — Не злюсь. Ты хоть представляешь, скольких людей ты сегодня убил? Я чуть не стал одним из них.

Темок встал. Тени слились с его кожей. Лабиринты серебристого света померкли и угасли, оставив на его теле и лице сеть шрамов.

Отец Калеба сражался шестьдесят лет. Ни камень, ни молния, ни время не могли его одолеть. Он вёл войну на поражение против знаний, истины и орд нежити, но отказывался умирать или сдаваться. О его подвигах во время Войны Богов и в последующие десятилетия слагали песни, кровавые, жестокие оды, которые распевали пьяные хулиганы в Скиттерсилле.

— Я этого не делал, — сказал Темок.

— Кто-то сегодня ночью пытался разрушить город, используя бога в качестве оружия. Как думаешь, кто это мог быть? Мама? Стражи? Проклятый богами Король в Красном?

— Верь во что хочешь. Говори со мной в том тоне, в каком считаешь нужным. Я не устраивал это светопреставление. Я бы поклялся тебе в этом богами, если бы ты в них верил.

Калеб покачал головой.

— Я не лгу.

— Кто еще мог убедить бога сделать что-то подобное?

— Богиня, — сказал Темок, замолчал и закрыл глаза. Калеб ждал, и вскоре его отец снова обрел дар речи: — Фигура, пылающая в небе, была Или из Белых парусов. Ее больше нет.

Калебу захотелось схватить отца за плечо и выбросить его из окна.

— Отлично. Сочувствуй богине, а не людям, погибшим сегодня из-за отключения света, в больницах. Из-за беспорядков. Каждый наркоман из Истинных Квечал, который сегодня вечером швырнул пивную бутылку в надзирателя и получил за это перелом руки, на твоей совести, признаешь ты это или нет. В любом случае найди другое место, чтобы спрятаться. Мне нужна эта комната.

В двух кварталах от них разбилось стекло, нарушив тишину в спальне.

— Я ничего не сделал, — сказал Темок. — Мой народ ничего не сделал. Стражи напали на мое убежище вскоре после отключения света. Я вырвался, оторвался от преследователей и пришел сюда. Называй меня убийцей, террористом, называй меня как угодно, как тебя научили называть тех из нас, кто хранит веру, но я не причастен к сегодняшнему нападению. Я не виновен ни в этом нападении, ни в смерти Или из Белых парусов.

— С чего мне тебе верить?

— Я твой отец.

— Это не ответ.

— Мне нужно идти. Скоро здесь будут Стражи.

Калеб вглядывался в небо за окном в поисках коатля и прислушивался к хлопанью крыльев. Он ничего не видел и слышал только отдаленные звуки беспорядков.

— У нас есть еще несколько минут, прежде чем они возьмут мой след.

Что это было, темное пятно на небе или скакун Стража?

— Отключение света не продлится долго.

— Конечно, нет. Была разрушена одна электростанция, единственное звено в цепи, связывающей наш город. Свет вернется через час. Чтобы разорвать хватку твоего хозяина, одного взрыва недостаточно.

— И ты, конечно, это знаешь, ведь ты семнадцать лет готовил подобную атаку.

Темок не ответил.

— Ты утверждаешь, что ни в чем не виноват?

— Да.

— Зачем ты пришел сюда?

— Я хотел тебя увидеть.

Калеб задернул шторы, но не обернулся.

— Лгун.

— Теперь они будут охотиться за мной с еще большим рвением, чем раньше. Я не смогу приходить так часто. Они могут прийти и за тобой.

— Я не скажу им, что ты здесь.

— Нет. Расскажи им. Они поймут, если ты соврал, и у тебя будет еще больше проблем, чем те, что я тебе уже создал.

— Если ты так говоришь.

— Кто эта девушка?

— Она, ну ты понимаешь. — Калеб горько усмехнулся. — Я тебе не говорил, что у меня есть девушка. —

 Я слышал, как вы разговаривали внизу.

— Она… дикая.

— Рад это слышать. Тебе нужно больше дикости в жизни.

Калеб уставился на портьеры и вспомнил, как семнадцать лет назад произошло восстание Скиттерсиллов. Бедные мужчины и женщины цеплялись за своих богов-трупоедов, как нищие, кутающиеся в рваные плащи. Протесты были связаны с Темоком. Он был солнцем движения, его сияющим центром. Десятилетний Калеб с благоговением наблюдал за отцом: последний истинный жрец, паладин павших храмов.

Темок черпал силы в нуждах своего народа, а его семья распадалась на глазах.

Наконец великий человек сделал свой выбор. Калеб проснулся от криков и увидел кровь. Мать обнимала его и рыдала навзрыд. Отца не было.

— Спасибо, пап, — сказал Калеб.

Ему ответил порыв ветра.

Обернувшись, Калеб увидел пустую комнату. Второе окно в его спальне было приоткрыто. Ночной ветерок колыхал занавески.

Темок мог бы закрыть за собой окно и исчезнуть, не оставив и следа. Это была его форма вежливости, самое близкое к прощанию, что он мог сделать.