Минуя основные посты парадной стражи, мы оказались у темнеющего дворца наследного принца. Внутрь  проникли мастерски — через неприметную дверь кухонного крыла.

Красться в абсолютной темноте чужого дворца оказалось еще сложнее. В один момент мы замерли за тяжелой бархатной портьерой, даже не дыша, когда всего в паре шагов от нас прошел патрулирующий коридоры ночной страж. Мое сердце колотилось где-то в горле.

Но Камилла оказалась права: Дариан терпеть не мог суеты и лишних глаз, предпочитая уединение, поэтому в его личном дворце стражи было в разы меньше, чем у императора. Это было нам только на руку.

Наконец, мы подошли к массивным, украшенным резьбой дверям его покоев. Камилла осторожно, без единого скрипа, повернула ручку, и мы проникли внутрь, боясь издать лишний шорох.

Покои принца поражали своей холодной, суровой красотой. Здесь преобладали темные оттенки синего и серебра. Огромная комната казалась застывшей в вечности. В центре стояла большая кровать со стойками и тяжелым балдахином, на которую из высоких, приоткрытых окон лился бледный лунный свет. В комнату вместе с прохладным ночным ветерком залетали монотонные, убаюкивающие песни цикад.

Камилла бесшумно подошла к кровати, вгляделась в лицо брата и, убедившись, что сонное зелье действует безотказно, вернулась ко мне.

— Я посторожу у дверей, — шепнула она мне на самое ухо. — Дариан до утра не проснется, не переживай.

Принцесса направилась к своему посту и замерла там, встав ко мне спиной и вслушиваясь в звуки коридора.

Сглотнув вязкую слюну, я сделала несколько робких шагов к кровати. Волнение затопило меня с головой. Я снова видела его. Наследный принц лежал на спине. В свете луны его красивое лицо  казалось болезненно бледным, почти мраморным. Черные ресницы отбрасывали тени на впалые щеки. Во сне, лишенный своей привычной брони из холода и стали, Дариан выглядел таким уставшим и беззащитным.

Испытывая сильный трепет, я подошла вплотную, не отводя взгляда от его лица. Медленно опустилась перед кроватью на колени. Моя рука мелко дрожала, когда я осторожно, стараясь не разбудить, положила свою маленькую ладонь поверх его большой, горячей руки, покоящейся на одеяле.

И снова эта незримая связь.

Волна чужих чувств и боли накрыла меня с головой, мгновенно визуализируя проекцию состояния его истерзанного тела.

Мое дыхание стало частым, тяжелым. Золотистый свет начал мягко перетекать из моих пальцев в его кожу.

И тут я почувствовала его. Черный дракон, еще секунду назад успокоенный тяжелой настойкой, внезапно встрепенулся в глубине души принца, почувствовав живительную магию. Огромный зверь расправил свои крылья, утробно, мощно взревел, ударяясь о прутья своей невидимой клетки, и начал отчаянно рваться ко мне, к источнику света.

Его боль и жажда свободы были невыносимы.

«— Успокойся, — шепнула я ему мысленно, направляя поток исцеляющей энергии в самые поврежденные узлы, мягко обволакивая израненного зверя своим теплом. — Прошу тебя, пожалуйста, тише. Скоро боль и страдания отпустят тебя. Не буди своего хозяина. Позволь мне помочь».

Дракон замер, прислушиваясь к моей магии.

«— Я даю тебе слово, — мысленно пообещала, своим светом истончая тьму в разорванных меридианах, — что совсем скоро ты вновь будешь парить в небесах. Только подожди. Подожди совсем немного».

18. Не жизнь, а существование

Дариан

Утро встретило привычной серостью и тяжелой, изматывающей ломотой во всем теле. Казалось, будто этой ночью кто-то бесцеремонно копался внутри меня, сдвигая кости и перебирая внутренности голыми руками.

Эти страдания… я жил с ними неразлучно уже на протяжении десяти долгих лет. С того самого проклятого дня, когда во время охоты на меня напали, и я получил травмы, несовместимые с жизнью.

Вот только я выжил. Назло всем врагам. Но эта подаренная богами жизнь очень скоро стала для меня изощренной, непрекращающейся пыткой. Запертый внутри, ревущий от бессилия черный дракон, полная потеря возможности пользоваться магией и вечная, пульсирующая боль безжалостно разодранных меридианов, которые мучили  каждую секунду.

Я давно уже не мог спать по ночам, поэтому пил разнообразные тяжелые настойки. Лекарям приходилось частенько их менять, ведь мой организм быстро адаптировался и почти переставал на них реагировать.

Я помнил, как сегодня во сне мне стало плохо. Тянущая боль, словно вырывающая что-то из самых глубин моей сути,  была настолько яркой, что я отчаянно хотел вырваться из сна. Но крепкая настойка держала меня на дне бессознательного состояния стальной хваткой. Мое искалеченное тело находилось в мире грез, а мозг страдал от мучительных сигналов, которые он принимал.

Поэтому утром, когда я наконец-то смог открыть глаза, мое и без того скверное настроение было еще хуже обычного.

Я сделал глубокий вдох, готовясь к привычному утреннему приступу боли в груди, и внезапно замер.

Что-то было не так.