Серебро кинжала инквизитора, торчащего из тела Йенни, поблескивает в лунном свете. Неосмотрительно со стороны прелата — не убрать его в ножны. Рыцари Милосердия обязаны беречь свои кинжалы любой ценой.

Я хватаю его на бегу, используя кровь, скопившуюся на гарде, чтобы нарисовать сигил на тыльной стороне ладони, сжимающей нож.

Я замираю в стойке, выставив клинок. Дракон смотрит на меня, и я почти представляю, как его чешуйчатый лоб приподнимается, словно говоря: «И что ты намерена с этим делать?»

Эфир движется внутри меня и вокруг меня — глубоко внизу, бурля в Источнике. Поднимаясь сквозь камень и строительный раствор. Он течет сквозь меня к дракону и обратно. Это ощущение настолько острое и явное, что магия почти заменяет мне дыхание.

Глаза дракона мерцают, точно расплавленное золото, будто он тоже это чувствует. Будто мы ведем диалог на языке одной лишь магии. Будто я почти способна понять этого зверя.

Что-то в том, как я стою здесь, сейчас… Я не могу представить, как убиваю его. Может, поэтому, хоть Эфир и начинает собираться вокруг меня крошечными искрами и туманными вихрями, я не могу заставить себя выпустить его. Я была готова к тому, что дракон бросится на меня, и собиралась использовать сигил доспеха для защиты, пока буду перерезать ему глотку изнутри.

Дракон наклоняется вперед. Его массивная шея способна дотянуться до середины крыши, прямо ко мне. При этом его передние лапы подаются вперед, заставляя остальных суппликантов разбежаться. Один не успевает убраться вовремя, и краем глаза я вижу брызги багрянца, сопровождаемые тошнотворным хрустом. Остальные кричат, но я не реагирую. Не могу. Я едва дышу.

Глаза дракона прожигают во мне дыры, поглощая меня.

Воздух между нами начинает искриться, как звездная пыль. Морда дракона так близко, что я чувствую его дыхание. Его лицо чудовищно, оно шире, чем мой рост. Но я не чувствую от него враждебности. Он не бросается на меня. Не кусает. Точно так же, как дракон в тот день, он изучает меня с любопытством.

С выдохом через ноздри, от которого волосы разлетаются у меня на лице, мерцающая магическая аура, окружающая зверя, спадает. Этот жест почти кажется… приветствием.

В тот миг, когда он опускает барьер, я чувствую о существе еще больше. Эфиросвет бежит по его чешуе — должно быть, именно так он создает защитную ауру. Он не использует Эфиротень… Он использует Эфиросвет, совсем как мы…

Мой локоть расслабляется. Мышцы обмякают.

— Расскажи мне, — выдыхаю я, слышно это только зверю и мне. — Обо всем, что за стенами, правду о мире и магии, о твоем роде. Расскажи мне…

Он опускает подбородок, словно отвечая: «Ты и так знаешь». Его глаза опускаются к моей груди — прямо к сердцу, где коготь другого дракона впился в мою кожу. В них читается что-то похожее на узнавание.

Я снова открываю рот, чтобы потребовать ответа, какие секреты он хранит. Словно он мог бы заговорить. Будто он в одном вдохе от того, чтобы вернуться к той несчастной душе, которой он когда-то был, прежде чем человек превратился в чудовищного дракона.

Без предупреждения оглушительный грохот взрывается с верхнего уровня Шпиля Милосердия. Луч света ослепляет меня. Медитативный поток Эфира, окружавший дракона и меня, разорван ощущением, похожим на удар тесака по камню. Пушечный залп бьет точно в цель, прямо в сердце зверя. В его последнюю секунду глаза расширяются, глядя прямо сквозь меня, словно спрашивая: «Как ты могла?»

Извинение невольно обжигает мой язык.

Затем желтый дракон вскидывается и издает предсмертный крик. Он шатается, вздрагивает и заваливается назад, падая с края монастыря в темную ночь.

Глава 41

Никто не произносит ни слова. Никто не дышит.

В ушах звенит от пушечного огня; никто из нас не слышит хлопанья массивных крыльев — это последний дракон отступает, чтобы вернуться в другой день. Колокола умолкают, резко контрастируя с какофонией, сотрясавшей город. Остальные суппликанты медленно приходят в себя. Некоторые ранены. Все потрясены. Никто не находит в себе сил взглянуть на тела тех, кого забрала атака.

Вместо этого все глаза обращены на меня.

Выражения их лиц нечитаемы. Увидели ли они в моем поступке дерзость и отвагу? Я смотрю на кинжал, всё еще зажатый в руке. Хватило ли этого, чтобы они поверили: я способна была сразить того дракона, а Рыцари Милосердия просто меня опередили? Или теперь все они без тени сомнения знают, что я — обычная самозванка? Я чувствовала, как собирается Эфир… но я не выпустила его. Могли ли они как-то понять, что часть меня медлила?

Моя рука бессильно опускается, и кинжал со звоном падает на камни. Это движение выводит Сайфу из оцепенения, и она бросается ко мне. За её спиной я вижу, как Лукан переминается с ноги на ногу: делает пару шагов вперед, замирает, отступает. Наши глаза встречаются.