Что ты обо мне думаешь? — хочется спросить мне у человека, который выглядел столь готовым убить дракона. Столь полным праведной ярости. В горле пересохло.

— Ты в порядке? — спрашивает Сайфа, останавливаясь прямо предо мной. Не могу понять, шепчет она или это мой слух всё еще приглушен пушечными залпами и гулом крови от всплеска Эфиросвета.

— Я в норме. — Я киваю.

— О чем ты только думала?! — шипит она.

— Я не думала. Действовала на инстинктах, — признаюсь я. — Может, это был зов Валора во мне. — Слова звучат фальшиво даже для моих ушей. Но что-то ведь заставило меня шагнуть вперед. Если не Валор, то что? Знаю ли я вообще, кто я теперь такая? В голове настоящая каша, и не думаю, что в этом можно винить только пурпурного дракона.

— С одним кинжалом? Валор был храбрым, а не идиотом. — Её бьет дрожь, но она быстро берет себя в руки. — Кажется, меня сейчас вырвет. Меня тошнит от твоего безрассудства. Как ты смеешь, Изола.

— Прости. — Я виновато улыбаюсь в ответ на ту нотку подначки, которую ей удалось ввернуть в последний момент.

— Тот свет…

— Значит, ты тоже его видела? — Значит, это не было плодом моего воображения. Я смотрю на свою ладонь.

— Видела, — говорит она, и в моей голове всплывает миллион вопросов.

Но прежде чем мы успеваем сказать что-то еще, из двери на крышу выходят инквизиторы. Дверь теперь стоит слегка приоткрытой. Прелат окружена остальными.

— Да будет записано, что никто из вас не проявил признаков драконьего проклятия, — провозглашает она. — А теперь — все внутрь.

Суппликанты идут молча, пока нас конвоируют обратно в жилой корпус. Мы с Сайфой и Луканом не перемолвились и словом, безропотно заступая на наше обычное дежурство. Сидя на сундуке у двери во время своей смены, я твердо решаю: утром я расскажу остальным суппликантам о ходе на кухню. Это зашло слишком далеко. Плевать на риски. Они не станут объявлять нас всех проклятыми и убивать.

Правда ведь?

Эта мысль не дает мне покоя, и позже ночью сон приходит лишь от полного изнеможения. Но даже тогда он прерывист и разбит воспоминаниями о глазах, подобных холодному пламени — глазах, которые, казалось, заглядывали в самую душу с чем-то похожим на узнавание.

Утром мы едим в нашей общей комнате в тишине. Я замечаю, что рука Сайфы время от времени всё еще подрагивает, но стараюсь не акцентировать на этом внимание. Никто из нас еще не оправился от того, что произошло на крыше; каждый переживает остатки ужаса по-своему.

— У меня есть для тебя кое-что еще, Сайфа. — Наконец-то выпадает шанс отдать ей медовые соты.

Она разворачивает сверток, и всё её лицо озаряется. Руки больше не дрожат, глубокие складки на лбу разглаживаются. Я и не замечала, насколько старше она стала выглядеть от стресса, пока он не отступил.

— У них были соты? — шепчет она с благоговением.

— Ага. Решила, что в твоем животе им самое место, а не в их. — После того, что устроила прелат, я чувствую себя еще более правой.

— Хочешь кусочек? — Она собирается отломить часть.

— Я уже поела в кладовой.

Я чувствую на себе взгляд Лукана, но, когда смотрю на него, не нахожу ожидаемого осуждения. Напротив, он выглядит почти… одобряющим. — Наслаждайся, — говорит он Сайфе с легкой усмешкой.

Она откусывает кусочек и тихо вздыхает. — Ощущение, будто у меня день рождения.

— С днем рождения. — Я подталкиваю её плечом.

Сайфа фыркает. — Он же только через… месяца четыре?

— Ранний день рождения.

Мы обмениваемся улыбками, и она доедает соты, задумчиво жуя. На одно тихое, мирное мгновение кажется, будто мы не в Трибунале. Будто мы можем просто дышать и быть обычными восемнадцатилетними подростками, делящими лакомство.

Но это лишь иллюзия, и правда возвращается быстрее, чем хотелось бы.

— Как думаете, кто-то из погибших был проклят? — Хотя Сайфа говорит тихо, вопрос разбивает тишину, словно упавшее стекло. Мы с Луканом оборачиваемся к ней. Она слизывает остатки меда с пальцев, и вместе с ним исчезает всякое подобие легкости. — Вчера никто не превратился. А если бы кто-то собирался… это был бы идеальный момент. Верно? Что еще могло бы спровоцировать нас сильнее?

— Может быть… — бормочу я.

— Нам так и не удалось найти никаких зацепок по поводу их сенсора, хотя мы неделями тут всё вынюхивали, — говорит Сайфа.

— Сенсора? — вклинивается Лукан.

Мы переглядываемся, понимая, что так ему и не рассказали. Я пользуюсь случаем и посвящаю Лукана в то, что мы подслушали во вторую ночь.

Он хмурится. — Они знают, что среди нас есть проклятый? Неудивительно, что они ведут себя так жестко.

— Но может, сенсор с самого начала работал неправильно? — оптимистично предполагает Сайфа.

— Они, кажется, убеждены в его точности. — И его сделал мой отец, — не произношу я. Но в этой мысли сквозит легкая, почти защитная гордость.