— Ага! — Я нахожу то, что искала: вертикальный разрез между изогнутыми досками, невидимый спереди. Слева от него еще один. Между двумя бутами едва можно протиснуться, так что я предполагаю, что дверь открывается внутрь. Я не ошибаюсь. Меня накрывает тот же азарт, что и каждый раз, когда мне удавалось найти новую дверь на Стене. Пьянящий всплеск надежды.

Глаза Лукана расширяются. Он втискивается рядом со мной. — Входим?

— Я зашла слишком далеко, чтобы отступать.

— А еще называешь себя трусихой. — Его дыхание, горячее на моей шее, заставляет мурашек пробежать по спине. На секунду мне нестерпимо хочется прислониться к нему. Эгоистично сдаться той безопасности, которую он, сам того не зная, предлагает. Ни голода, ни Трибунала, ни драконов — только его теплые руки, добрые глаза и успокаивающие слова.

— Изола? — тон Лукана меняется на обеспокоенный.

— Прости, — бормочу я, опускаю голову и переступаю порог потайной двери, всё еще слишком остро чувствуя его присутствие за спиной.

Внутри бута достаточно места, чтобы с комфортом поместились трое. Задней стенки нет — вместо неё бочка вплотную прилегает к стене с прорубленным в камне проемом. Способность инквизиторов создавать для себя тайные проходы продолжает меня впечатлять.

Сквозь щель пробивается свет. Мы переглядываемся и медленно пробираемся вперед, прижимаясь к каменным выступам по бокам проема, втискиваясь спинами в изгиб бочки. Стараемся казаться как можно меньше, заглядывая в ярко освещенную комнату впереди.

Это отлично обставленная кухня. Кастрюли и сковородки висят на крюках над остывшими плитами. Здесь безупречно чисто и совершенно пусто. Неудивительно, ведь кухней не пользуются уже несколько дней. При мысли об этом мой желудок урчит и горит.

Я привлекаю внимание Лукана и указываю в дальний угол, беззвучно произнося одними губами: «Вон там».

Он наклоняется чуть сильнее, прослеживая направление моего пальца — дверь, которая очень похожа на вход в кладовую. Он возвращается в укрытие, ловя мой взгляд. Мы обмениваемся безмолвным сигналом, который раньше у меня был только с Сайфой. Без единого звука мы оба понимаем, что будем делать.

Синхронно кивнув, мы срываемся с места, пригибаясь к полу и перебегая пустую кухню. Лукан оказывается быстрее и открывает дверь. К счастью, не заперто. Точно две крысы, мы шмыгаем внутрь.

Аромат еды бьет по чувствам сильнее, чем удары молотов куратов на тренировках викария за месяцы до Трибунала. Я в благоговении пялюсь на забитые полки. Живот снова урчит, в уголке рта скапливается слюна.

Здесь плотные лепешки ячменного хлеба, солонина, вяленые фрукты и грибы, круги твердого сыра, даже свежая капуста кейл и корнеплоды… Здесь есть всё и даже больше. Еда, которой мы не видели даже в самом начале, будучи суппликантами.

Так много всего — и мы даже не можем взять что-то с собой, чтобы поделиться с остальными, чьи желудки скручиваются в такие же болезненные узлы, как и мой. Мы просто не унесем столько. А даже если бы и смогли, это риск: другие суппликанты решат, что мы «крысятничали», в чем нас и обвинил Бендж, и набросятся на нас. Или, что еще хуже, инквизиторы узнают, что мы нашли их тайный ход на кухню. И кто знает, что они тогда с нами сделают.

И всё же я не могу сдержать яростный взгляд, направленный на инквизиторов, которых здесь даже нет. Как они смеют так с нами поступать. Ярость, такая же жаркая, как та, что викарий заставил меня почувствовать на полу допросной, вспыхивает во мне. Мне так осточертело чувствовать себя беспомощной, раздавленной властью людей, которых я даже не уважаю.

Лукан хватает меня за руку и, наклонившись, шепчет на ухо: — Мы можем взять лишь понемногу каждого продукта, чтобы они не заметили пропажи. Но ешь сколько влезет, пока набираешь. — Он продолжает читать мои мысли.

Я хватаю пустой холщовый мешок с крюка возле полок и начинаю лихорадочно запихивать туда горсти сушеных грибов, перемежая это с заталкиванием их в рот. Затянув завязки мешка, я креплю его к поясу. Хруст моркови на зубах приносит непередаваемое удовлетворение.

— Это нельзя брать, — шепчет Лукан, когда замечает, что я уставилась на массивный кусок медовых сот.

— Знаю. — Но даже говоря это, я прикидываю, как бы его прихватить. — Я пробовала мед всего раз в жизни. Это был подарок на день рождения Сайфы. Думаю, для неё это сейчас значило бы очень много… дало бы ей сил.

Он перехватывает мою руку в воздухе, когда я уже тянусь к сотам. — Для неё будет гораздо важнее выжить или даже блеснуть на следующем испытании благодаря нормальной еде.

— Безусловно. — Я опускаю руку, и он возвращается к набиванию своего мешка сушеным горохом. Когда он отворачивается, я отрезаю маленький кусочек сот и заворачиваю его в подвернувшийся кусок вощеной ткани. Иногда нужно подпитать душу так же сильно, как и утробу.