— В общем, девчонок я не прессую, сама понимаешь. Но долги отдавать надо, Кира. Завтра два косаря буду ждать.

И не дожидаясь от меня ответа, Потапенко уходит, словно ему без разницы, буду я сейчас ругаться или, наоборот, умолять. Такой он человек — безразличный к чужому горю.

Разгневанная до предела, я забегаю в подъезд, а там и домой захожу. Скидываю обувь на пороге и прямиком иду в кухню. Взгляд сразу падает на бутылку недопитую, которой утром не было. Значит, похмелился уже. Ненавижу. Да кто вообще придумал этот проклятый алкоголь?! Почему его не запретят?! Он людям жизни ломает!

— Кира, ты? — доносится до меня голос отца.

А я и не жду, хватаю бутылку и выливаю содержимое в раковину. Так меня злит, и обида кусает до слез просто. Я месяц работаю в кофейне, чтобы получить несчастные шесть-семь тысяч рублей. А отец просто берет в долг ради какой-то проклятой бутылки, и теперь я, выходит, должна отдавать за него?

— Ты что творишь, окаянная? — врывается отец в кухню, да только поздно. Я все вылила. Моя бы воля, я бы все заводы подожгла по производству этой гадости.

— Ты… Какого черта занимаешь деньги у Осипа? Ты хоть знаешь, чем он промышляет? Знаешь, что с такими людьми дело иметь опасно? И главное! — сокрушаюсь я. — Главное, на что?! На фигню эту?

— Прекращай! Был жизненно важный случай, — от отца разит перегаром, и меня начинает тошнить.

— Важный случай? А я? Как насчет меня? Моих случаев? Моего будущего? Моего питания? Меня, пап?

Отец моргает, проводит рукой по небритому лицу, будто пытается стряхнуть с себя мои слова. Я каждый раз ему включаю одну и ту же пластинку, но ему что в лоб, что по лбу. А ведь раньше… отец был другим. Он работал инженером в крупной фирме. Ходил в выглаженной рубашке, постоянно улыбался и готовил мне с утра завтрак. Он был тем, на кого я могла положиться, теперь же… от того папы остался лишь образ в голове, за который я упорно держусь.

Раньше… Ощущение, словно это был сон, которого в реальности никогда и не было.

— Ты ничего не понимаешь, дочка! — рычит он, и голос у него уже не злой, а какой-то надломленный, пьяный, с этой вечной жалостью к себе. — Мне нужно было... снять стресс. Работа, долги, всё навалилось. А ты... ты всегда такая правильная, а? Вылила, блин! Это мои деньги, моя жизнь! Что ты вообще понимаешь в этом?

— Твои деньги? — шепчу я сначала, а потом крик вырывается сам, громко, отчаянно. — Твои? А мои — нет? Я с тринадцати лет полы мою четыре раза в месяц в нашем подъезде, чтобы ты не сдох с голоду, потом стала работать посудомойкой в кофейне, пока ты тут горе запивал!

Он молчит, но меня уже не остановить!

— Если бы мама это увидела, тебя вот такого, она бы… Она бы разорвала тебя на части. Она бы кричала на тебя так же, как я сейчас кричу! А ты... ты даже не пытаешься. Потому что бутылка — она всегда поймёт. Она не требует. Не плачет. Не смотрит на тебя так, будто ты её предал.

Я подхожу ближе, хотя от отца воняет так, что желудок сводит. Беру его за руку — грубую, в мозолях. Сжимаю сильно, до боли. И снова пытаюсь достучаться. Мои попытки такие ничтожные, и их надо бы бросить, но я не могу. Я просто не умею сдаваться.

— Посмотри на меня, папа. Посмотри. Я — твоя дочь. И мне нужен отец. Мне нужен хоть один живой человек рядом.

Он молчит секунду. Две. Глаза его красные, веки опухшие. Руки дрожат — не от холода, а от ломки, я же вижу. Он всегда так: когда я выливаю, он сначала орёт, потом... потом начинает ныть.

— Кира... — бормочет он, и голос становится тише, но от этого только хуже. — Ты моя дочь. И я тебя люблю, вот те крест! Но мне… мне кошмары снятся, у меня в груди дыра, и подыхаю, понимаешь?

— Нет, — качаю головой. — Не понимаю.

Затем резко отпускаю его руку и срываюсь с места, чтобы закрыться в своей комнате. Потому что если не уйду, меня накроет. Разревусь здесь, и только себе хуже сделаю.

Но прежде чем уйти окончательно, останавливаюсь в проеме, замираю на секунду и говорю, не оборачиваясь:

— Это я, а не ты потерял маму. Это я, будучи школьницей, пытаюсь выжить, как будто сирота. Это мне некому заплести волосы на первое сентября и услышать строгое “чтобы дома была в девять”. У нас с тобой горе, может, и разное, но кто тебе сказал, что твоя боль важнее моей?

Вытираю тыльной стороной ладони слезу с щеки и ухожу к себе. Отец снова разбередил все мои раны. Снова заставил себя почувствовать никому не нужным ребенком.

__

Листаем, там еще одна глава.)

Глава 5

— Ты сегодня рано пришла, — крутится рядом Маринка, наша бариста. Людей в зале мало, заказы она все сдала, поэтому пришла поболтать. Вообще-то мы с ней не прямо подруги, но Марина жуть как любит посплетничать. А я… Мне тупо скучно мыть посуду в одиночестве, поэтому я рада любой компании. Тем более после сегодняшней ссоры с отцом, охота отвлечься хоть чем-то.

— Да, решила не готовить, а сразу уроки делать.