А затем и рукой машу, чтобы тот заметил меня и скорее остановился. Потому что принять предложение Ромы я бы не рискнула никогда. Не только из-за того, что оно слишком неожиданное для меня. А еще и… Ну для чего? Чтобы Безруков увидел нашу обшарпанную пятиэтажку? Компанию алкашей на детской площадке? Или тех придурков, которых год назад выгнали из школы, и теперь они шатаются по району, выискивая, у кого бы стрельнуть денег. Нет уж, спасибо, такая себе перспектива. Мало мне дурацкой клички "Окраина", не хочется добавлять ещё жалостливые взгляды или чего хуже.

— Только не говори, что эта развалюха тебе нравится больше, чем моя тачка? — открыто удивляется Рома.

— Я, знаешь ли, поклонница антиквариата, — отвечаю, и отхожу ближе к началу остановки.

— Эй, ты серьезно не поедешь? — прилетает мне в спину озадаченно. Точно, такие как он, наверное, не привыкли получать отказы.

— Езжай с богом. Или с бесом, короче, сам выбирай. Главное тут не стой, это для общественного транспорта.

И прежде, чем уйти, салютирую “пока” парню, и только после ныряю в душный салон автобуса, протискиваясь мимо стоящих двух мужчин, и бабушки с тачкой. Кому-то по невнимательности наступаю на ногу, прошу прощения, и пробираюсь дальше. Там в конце как раз место у окна, туда и сажусь.

Расстегиваю рюкзак, вытаскиваю оттуда кошелек и насчитываю нужную сумму за проезд. Денег осталось немного, если сегодня не дадут зарплату, придется пару дней вставать раньше и ходить в школу пешком. Эх…

Прислоняю голову к стеклу и только теперь замечаю, что машина Безрукова едет прямо напротив автобуса. Даже несколько раз моргаю, и щипаю себя за щеку. Нет, не привиделось…

Окно у него приоткрыто, и я могу лицезреть его лицо, нагло пялящееся в мою сторону. Он что собрался меня преследовать? До самой моей остановки? С ума сошел, что ли? Что за дурной парень?

В груди пробегает холодок… Сказать по правде, я не хочу, чтобы Рома знал мой адрес. Я вообще не хочу, чтобы кто-то в школе о нем знал. У меня не самый удачный район, особенно для такой элиты молодежи. А лишние издевательства мне не к чему.

Отворачиваюсь, демонстративно глядя в противоположную сторону — на мокрые спины пассажиров и запотевшее стекло. Но чувствую, что затылок продолжает гореть. Мне не нужно даже поворачиваться, чтобы понять — Безруков все еще едет параллельно, не отстаёт, не обгоняет. Как будто играет в какую-то свою игру, где я — главный приз или, наоборот, мишень.

Автобус дёргается, останавливается на светофоре. Машина Ромы тоже замирает в соседнем ряду. Я краем глаза наблюдаю, как он опирается локтем на дверцу, прожигая меня взглядом. Улыбается — не нагло, а как-то… спокойно-уверенно. Будто уже выиграл, а я ещё даже не поняла правил.

Загорается зелёный. Автобус трогается. Машина тоже. Да, черт возьми…

С каждой минутой я напрягаюсь все больше. Сворачивай. Ну давай же. Хватит за мной ехать и пялиться. Я не какая-то супер модель, иди, ищи себе другую игрушку.

И будто услышав меня, на следующем перекрёстке Безруков вдруг резко перестраивается вперёд и уходит направо — в сторону, противоположную моему району. Я выдыхаю. Всё. Уехал.

Правда, облегчение оказывается временным.

Выхожу из автобуса, вставив наушники в уши, и прямиком направляюсь домой.

Двор встречает меня привычным, унылым пейзажем, который я знаю наизусть с тех пор, как научилась ходить. Старые пятиэтажки выкрашенные когда-то в бледно-жёлтый цвет, теперь облупились до серого, местами проступают пятна плесени и чёрные потёки от протекающих крыш. Асфальт во дворе потрескался так, будто по нему проехался трактор, а потом ещё и забыли заделать.

На детской площадке никого. Только ветер гоняет качели, отчего те издают противные звуки скрипа. Подхожу к первому подъезду, а там, на стенах — свежие граффити баллончиком: матерные надписи. А под козырьком моего подъезда стоит он — Осип.

Мамочки… Ему-то что надо тут?

Лицо у него обветренное, кожа грубая, под глазами постоянные тени, будто он не спит ночами. А может, реально не спит, одному богу известно, чем промышляет его компания. Волосы у Потапенко коротко стрижены почти под ноль, на висках видны старые шрамы — один длинный, от виска к уху, другой поменьше, над бровью.

Он тот самый, из компашки парней, которых выгнали из школы. Конкретно меня Осип не трогал никогда, они в целом, к девчонкам не лезут. Только пацанов прессуют, и то не всех. Но мне при виде него всегда как-то… боязно.

— Чего тебе? — я делаю шаг в сторону, но Потапенко мне перегораживает дорогу. Держит руки в карманах старых потертых спортивок, во рту перекатывает из угла в угол зубочистку.

— Старик твой бабок задолжал.

4.3

— Что?

— Он занял у меня пару дней назад, сказал, что сегодня отдаст. Вот пришел за должком.

И давай руку протягивать.

— И ты, зная, с кем имеешь дело, дал ему денег? — вскидываю я бровь, прожигая Осипа взглядом. А сама мысленно на отца ругаюсь, вот же дурак. Ну сколько это будет продолжаться? Он буквально до копейки пропивает и после еще побираться ходит.

— Не смог отказать хорошему человеку.

— Тогда какие ко мне вопросы? Иди к хорошему человеку, — кивнув головой, показываю на дверь подъезда. Нет, я, конечно, за отца переживаю. Он, может, и скатывается по наклонной, но он все же мой последний родной человек. И я не брошу его. Это я сейчас просто перед Осипом так себя веду.