Я молчу. Потому что понимаю. Для них я — та самая «окраина», которая пришла и начала всё портить. Даже если я ничего не делала.

— Я могу посмотреть камеры? — спрашиваю тихо. — Вчера, когда все ушли на перемену. Кто-то подходил к моей парте.

— Камеры не для того, чтобы ты сама себе оправдание искала. Мы разберёмся. А пока… — она достаёт бланк. — Родителям твоим позвоним.

— Что? — переспрашиваю я. Больше всего мне не хочется, чтобы в историю втягивали отца. Во-первых, неизвестно в каком он состоянии будет, когда возьмет трубку, да и в целом, может не возьмет. Во-вторых, за одиннадцать лет, я старалась учиться так, чтобы родителям никогда не звонили. У нас итак натянутые отношения дома, куда уж хуже? Тем более эта завуч явно ко мне не благосклонна.

— А ты как думала, милая? Будешь чинить тут беспредел и останешься безнаказанной?

— Я ничего не чинила, але! — повышаю голос, переходя на открытую грубость.

— Ну-ка не язвить мне! — она бьет кулаком по столу, прищуриваясь. От удара предметы дребезжат, оставляя противный звон в ушах. Затем завуч что-то кликает в компьютере, хватает мобильный и набирает номер. Не нужно быть гением, чтобы понимать — она звонит отцу.

Пока это происходит, я ерзаю на стуле. Кусаю нижнюю губу, прожигаю взглядом учительницу напротив. Мысленно я отправляю ее в кратер, и накидываю проклятие за проклятием, потому что ее поведение граничит с бредом. В реальности же, мой отец наконец-то принимает вызов и слушает поток гадостей в мою сторону. Завуч чего только не говорит, чуть не хулиганкой выставляя меня, и намекает, что таких детей здесь не сетуют.

Не знаю, что отвечает папа, да и знать, честно говоря, не хочу. Уверена, он блеет, может даже извиняется, что воспитал такую хамку. На словах может ему и стыдно за меня, на деле же, единственное, что за ему бывает стыдно — за недопитую бутылку. Поэтому я даже не волнуюсь особо, скрещиваю руки на груди, откинувшись на спинку стула. Просто жду, когда этот фарс закончится. Как под конец разговора, завуч вдруг добавляет…

— А если вы не примите меры, мне придется обратиться в опеку. Вы должны понимать, что драки — серьезное дело. И оставить его безнаказанным мы не можем.

Глава 18

Вечером, когда я возвращаюсь с работы, отец на удивление трезвый. Это прямо событие для нас. Он сидит за столом, подперев рукой подбородок, напротив него пустая тарелка. Да и запахов никаких нет, в общем-то, удивительно. Снимаю куртку, обувь, вхожу в кухню, и папа меня тормозит.

— Кира, дочка, сядь, — и на стул мне показывает.

— Что? Про драку спросить хочешь? — спрашиваю я, но на стул не сажусь. Подхожу к подоконнику, скрестив руки на груди, и пристально смотрю на папу.

— Ты же девочка у меня не глупая, да? Ну зачем лезешь к этим богатеям? Неужели не понимаешь, что только хуже будет?

— Они разбили мой телефон! — повышаю голос, но не кричу. — Я на него столько месяцев пахала, мыла тарелки, полы, в еде себе отказывала. И что я, по-твоему? Должна это съесть? Да конечно! Пусть лесом идут! Со мной такое не прокатит!

— Кира, ты пойми, что иной раз где-то лучше промолчать, сделать вид, что не слышишь. Они тогда и задирать тебя не будут.

— Ты что несешь? — взрываюсь я. — Предлагаешь мне смотреть, как об меня ноги вытирают? И это говорит мне родитель? Классно.

— Мне мужики на работе сказали, что за такое могут и на учет поставить. А тебе это нужно? У нас жизнь итак не сахарная, зачем еще больше усложнять?

— Ты бы с себя начал! — огрызаюсь я, вдруг ощутив такую обиду, словно отец окончательно от меня отказался. Он должен был сказать, что пойдет в школу, что будет ругаться, отстаивать мои права. На деле же, просит заткнуться. Замечательно. К глазам подступают слезы, но я сглатываю раз, другой, чтобы успокоиться. И повторяю как мантру: я сильная, справлюсь. И со школой разберусь. Я одна у себя и обижать никому не позволю.

— Кира, ну я же, как лучше хочу, — бурчит себе под нос отец.

— Ну и хоти дальше! — отталкиваюсь от подоконника и иду к себе. Не могу слушать его бредни. Просто уже не могу! Предатель!

Захлопываю дверь, оглядываю старенькую обшарпанную комнату: обои в углу отходят, на потолке желтое пятно от протечки, которое я уже третий год закрашиваю дешёвой краской. Кровать, стол, старый шкаф — всё это моё маленькое убежище, которое сейчас кажется ещё теснее.

Вздохнув, приваливаюсь спиной к двери и медленно сползаю, обхватывая колени руками. Слёзы всё-таки прорываются — горячие, злые. Ладно, только немного, но позволю себе слабость. А завтра… завтра я снова буду сильной. Пока никто не видит, мне же можно немного поплакать, верно?!

Но внутри всё равно ноет. Потому что быть сильной — это когда есть, кому прикрыть спину. А у меня даже дома этой спины нет.

***

Следующие дни в школе превращаются в тихую, но упорную войну мелких уколов. Глупую, детскую, бестолковую, но с которой мне приходится мириться и как-то отстаивать свои интересы.