– Знаешь, я просто не вижу смысла. Ты понимаешь, что любовь к своим детям это что-то, что не включается по щелчку пальцев? Я люблю Пашку. Я люблю близнецов. Неужели ты считаешь, что какие-то факты из жизни, которые я вдруг вспомню, повлияют на то, что я перестану участвовать в жизни мелких?

– Да. – Честно ответила я, хотя ответ этот порезал горло.

– Неправильно, Адель. Это неправильно. – Закачал головой Миша. – Любовь к детям, как и к женщине, она не работает так, что у меня есть какие-то мысли и вот поэтому сейчас я тебя не люблю. Это глупость, что мы влюбляемся в состоянии собственности. Это как примерно бы, знаешь, мы с тобой живём в хорошем браке, всё отлично, я тебя люблю. Мы с тобой поругались – я тебя не люблю. Нет, это говорит о том, что я влюбляюсь в своё чувство собственности тобой, владение тобой. Но в нашей жизни так не было. Я любил тебя злую. Я любил тебя нервную. Я любил тебя по утрам. Причём особенно сильно, так, что ты вырваться никогда не могла.

Кипяток ударил по нервам.

Я ощутила, что у меня щеки стали пурпурными.

– Мне было абсолютно плевать на то, что ты можешь быть недовольна, раздражена. Я любил тебя любую. Я обещал. Я обещал тебе в день свадьбы, что я буду любить тебя любой, Адель.

Но сейчас Миша раскачивал качели. Он был чёртовым владельцем эмоционального аттракциона, а не просто одной качельки.

– Я не понимаю, для чего ты мне это сейчас объясняешь? Ты можешь просто сказать: «нет, Адель, не будет ничего, и ни о каких договорённостях не может быть и речи». Я пойму тебя и буду действовать согласно собственным мыслям. Но ты зачем-то сейчас объясняешь мне какие-то прописные истины. Да, ты прав. Любовь к детям безусловна. Только просто ты никогда не любил.

Миша зарычал, резко хватанул меня за локоть и дёрнул на себя так, что я ударилась о его грудь. Посмотрела исподлобья зло, раздражённо, считая, что если он сейчас что-то сделает не так, я ему в лицо вцеплюсь ногтями и буду глаза выколупывать.

Но Миша, наклонившись, слишком интимно для того, чтобы не играть, а действительно сказать правду, выдал:

– Бизнес, имущество, активы, акции. Звони своему юристу. Я для тебя ничего никогда не жалел.

глава 21

Миша отшатнулся от меня, и я, сузив глаза, сквозь зубы прошипела:

– Надеешься, что я не пойду дальше?

И видимо, я зацепила Мишу. Потому что он резко обернулся, едва не потеряв равновесие, и, выставив палец вперёд, хрипло рыкнул:

– Я… Я сейчас, Адель, ни на что не надеюсь! У меня одна цель – чтоб моя семья была в безопасности, чтоб мои дети росли правильно! И знаешь, даже, предположим, мы с тобой развелись, даже, предположим, я скотина какая-то, которая непонятно что творил, но это не отменяло того факта, что если бы мне кто-то позвонил и сказал: "твоя бывшая жена в больнице”, я бы сорвался и полетел. Не потому, что при смерти. А потому, что просто в больнице. Если бы, упаси Бог, мне кто-то сказал: “ей нужна почка, печень”, плевать, я б своё отдал. Вот в чем разница между мной и тобой. Даже уходя и разведясь с тобой, я любить тебя не прекращал.

– Ты мне сказал, что разлюбил меня давно.

Миша рыкнул и ударил костылём об пол.

– Я тебе даже больше скажу: вероятнее всего, я поставил историю так, чтобы у тебя не было выбора, кроме как уйти. А знаешь, почему так происходит? Потому что любой мужик, когда чувствует себя виноватым, когда его сжирает вина, он старается сделать хоть что-то, чтобы не чувствовать это. Он старается в глазах женщины оправдать себя, что да, он такой плохой, поэтому он заслуживает этой вины. Любой мужик, когда понимает, что все кончено, будет нести такое, что закачаешься. Но это не отменяет того факта, что, ненавидя себя в момент, когда я признавался в своих изменах, я хотел, чтобы ты меня ненавидела. Чтобы у меня не оставалось этого давящего чувства, что я тварь и чудовище, которое любила самая чудесная принцесса в мире, а я взял и об неё ноги вытер. Вот чтобы не оставалось у меня вот этого. Чтобы ты тоже вышла на тропу войны. Так проще, понимаешь?

– А как же пресловутая дебильная поговорка? – Тихо шепнула дрогнувшими губами. – О том, что расставаться надо по-людски?

– По-людски – это не изменять, Адель.

И в эту фразу он вложил как будто бы всю честность и презрение к самому себе. Настолько, что меня перетряхнуло, и я резко развернулась в сторону окна.

Миша не стал договаривать, не стал давить, потому что мы раздирали друг другу душу, как адские гончие.

Когда я успокоилась и тихонько вышла в зал, то заметила, как Денис тянулся всеми возможными силами к Мише. Сын сонно моргал, но при этом старался протянуть ручки, чтобы погладить отца по щетине. Миша что-то ему нашёптывал, прижимая к себе одной рукой и в волосы носом тыкался.

Я зашла в детскую и увидела проснувшуюся Каринку.

– Мама. – Потянулась ко мне дочка.

Я опустилась на кровать и стала зацеловывать младшую.

Паша приехал через полтора часа и, поцеловав меня в висок, произнёс:

– Пап, поехали.

– Тоже мне извозчик нашёлся. – Зло процедил Миша, с неохотой и нежеланием ссаживая Дениску с коленей.

Сын начал хныкать.

– Ты чего? Чего, разбойник мой? Я же утром приеду.